Чтение онлайн

Р: Назовите мне ревизионистского учёного, который так поступает. Хотя бы одного.

С: Эрнст Цундель. Он гордится тем, что он — национал-социалист[72].

Р: Вообще-то я не слышал, чтобы он такое говорил. В любом случае, Эрнст Цундель — не ревизионистский учёный.

С: Ах вот как! Кто же он тогда?

Р: Художник-дизайнер, издатель, политический активист и пацифист.

С: Это звучит так, словно вы пытаетесь откреститься от вашего коллеги-ревизиониста Эрнста Цунделя. При всём уважении к благородным и чистым наукам, вы просто не можете помещать Эрнста Цунделя в более низкую категорию по сравнению с вашей! Как-никак, Цундель искал истину, шаг за шагом пробираясь сквозь джунгли лжи, и невероятно сильно пострадал из-за этого. К тому же гораздо лучше и благородней заниматься политикой при помощи того, что ты считаешь истиной, нежели при помощи лжи, как это явно делают правящие круги.

Р: Вы меня не так поняли. Я хорошо знаю Эрнста Цунделя и считаю его очень порядочным, добрым и разумным человеком, даже если у нас с ним имеются кое-какие политические разногласия, хотя я никогда не слышал, чтобы он считал себя национал-социалистом или чтобы он этим гордился. Цундель уж точно не восхваляет фашизм, что бы это ни значило. И я согласен, что заниматься политикой из добрых побуждений — это благородное дело. Но всё это не делает Цунделя учёным.

А теперь давайте взглянем на другой край политической доски. Возьмите Германа Лангбайна и Юджина Когона, одних из самых важных авторов и активистов холокостизма в немецкоязычных странах. Оба они — коммунисты.

С: Ну и что? Что вы пытаетесь этим доказать??

Р: Я пытаюсь доказать, что политические крайности можно найти на обеих сторонах политического спектра. Следовательно, нам нужно быть бдительными в обоих направлениях. Или подумайте об этническом составе ревизионистов. Кое-кто может подумать, что большинство ревизионистов — немцы, однако это совсем не так. На самом деле среди ревизионистов преобладают французы. Автор этих строк — этнический немец, но это исключение из правил. А теперь для контраста взгляните на следующий длинный список (далеко не полный) известных холокостных учёных и активистов, все из которых — евреи.

Ицак Арад Ханна Арендт Йегуда Бауэр Рихард Брайтман Джордж Веллере Пьер Видаль-Наке Симон Визенталь Мартин Гильберт Даниэль Гольдхаген

Алекс Гробман Израэль Гутман Люси Давидович Александер Донат Серж Кларсфельд Шмуэль Краковский Вальтер Лаке Клод Ланцман

Дебора Липштадт Арно Майер Роберт ван Пелт Леон Поляков Джеральд Рейтлингер Джеральд Флеминг Рауль Хильберг Эфраим Цурофф

Думаю, будет излишне говорить, что все эти люди настроены крайне враждебно по отношению к Третьему Рейху и заинтересованы в том, чтобы подчёркивать страдания своих собратьев-евреев. Следовательно, при написании книг о холокосте они руководствуются явной идеологической программой. Означает ли это, что их сочинения неверны с самого начала?

С: Нет, конечно.

Р: Тогда почему у ревизионистов всё должно обстоять по-другому? Кстати, вы никогда не встретите ни одного ревизиониста, который бы отвергал тезис, выдвинутый еврейским учёным, только из-за принадлежности или взглядов и, следовательно, возможной предвзятости этого учёного. Но давайте оставим политику и вернёмся к правам человека.

С: Я считаю, что когда мы изучаем то, что совершили нацисты, крайне важно следить за тем, чтобы это больше никогда не повторилось. И если для того, чтобы это сделать, становится необходимым запретить то, что может вызвать беспокойство среди евреев или других меньшинств, то мы должны принять надлежащие меры. Как-никак, немцы несут особую ответственность перед меньшинствами.

Р: То есть вы хотите сказать, что для того, чтобы в Г ермании больше не сжигались книги и не преследовались меньшинства, немцам нужно сжигать книги и преследовать меньшинства?

С: Что-что? Я такого не говорил!

Р: Нет, вы сказали именно это. Чтобы книги больше не сжигались, а меньшинства не преследовались, нужно сжигать другие книги и преследовать другие меньшинства.

С: Но ведь в Германии сегодня никто не сжигает книги и не отправляет диссидентов в лагеря!

Р: А вот здесь-то вы глубоко заблуждаетесь. В сегодняшней Германии книги политических и исторических диссидентов конфискуются и уничтожаются как орудия преступления, что в большинстве случаев означает, что их сжигают[73]. И разве есть какая-то разница между тем, что политического или исторического диссидента отправляют в концлагерь потому, что он коммунист, свидетель Иеговы или социалист, или что его сажают в тюрьму потому, что он национал-социалист, крайний правый или ревизионист?

С: Ерунда какая-то... Вы не можете приравнивать нацистскую Германию к Германии сегодняшней. В наши дни немцы должны совершить преступление и быть приговорены судом перед тем, как сесть в тюрьму, в то время как в нацистской Г ермании это было не обязательно.

Р: Вы правы в том, что касается этих важных формальностей, хотя в современной Г ермании они используются всего лишь как крайне эффективная и вводящая в заблуждение ширма, за которой скрывается тот же самый тип преследований. Я объясню это более подробно в последней лекции. Однако я вовсе не собирался ставить знак равенства между этими двумя системами правления. Я всего лишь хотел обратить ваше внимание на следующую парадоксальную ситуацию: ревизионистские меньшинства и правые националисты в современной Г ермании — и во многих других европейских странах — преследуются за свои убеждения, даже если те высказываются самым что ни на есть мирным образом, а их сочинения сжигаются — на том основании, что это делается для того, чтобы не допустить новых сожжений книг и новых преследований меньшинств.

В главе 5.3 я детально изложу проблему цензуры в современной Германии[74]. А в завершение этой лекции я хочу сделать в некоторой степени банальное заявление. Ревизионистами не рождаются, ревизионистами становятся. Становятся в результате определённых жизненных событий. Иначе говоря, практически все ревизионисты когда-то были твёрдыми верующими в холокост и только потом стали сомневаться во вбитой в них догме. У каждого из них могли быть разные причины для этой перемены мышления, но у всех их есть одно общее качество: будучи людьми, они просто не могут отбросить или подавить свои сомнения. Сомнение — это нечто неотъемлемо присущее человеку, точно так же, как и поиск ответов, который может помочь излечить это тягостное состояние разума. Сомнение — это систематичная попытка найти истину, таящуюся за удобными и поверхностными ответами. Именно это прежде всего отличает человека от животного.

В связи с этим я хочу задать вам риторический вопрос: какой представление о человеке должно иметь общество, которое карает сомнения и пытается запретить поиск ответов при помощи уголовного кодекса?

С: Причём, что самое интересное, это общество считает себя просвещённым и поощряет своих членов — во всех других отношениях — быть критичными и не принимать всё поступающее сверху за чистую монету.

Р: Верно. Как-никак, все немцы должны были увидеть, что слепое повиновение может быть весьма губительным.

С: Вы сейчас пытаетесь возвести опасное здание на сомнениях.

Р: Сомнения свойственны человеку, а быть человеком — это опасно. Если мы хотим этого избежать, нам нужно вернуться в пещеры или взобраться обратно на деревья.

Вот что я хочу сказать в заключение этой лекции: никакая истина не является окончательной! И любой, кто пытается говорить нам, где можно искать истину, а где — нельзя, отнимает у нас людскую сторону нашей сущности, наше достоинство. Поэтому подавление ревизионистов холокоста — это то же самое, что и подавление всех тех, кто ищет истину, а это классический пример преследования наряду с вопиющим неуважением прав человека.