Чтение онлайн

[...] Если учесть, что среди пятнадцати человек, которым он прочёл свой рассказ, было двое граждан СССР и восемь коммунистов, то создаётся впечатление, что независимо от жестокостей, совершённых коммунистами, сей круг лиц сознательно не будет затронут [...]. Такие рассуждения должны быть чужды научной работе. Чистую науку не интересует, если полученный результат удобен для того или иного лица. Там, где на содержание влияют вопросы целесообразности, объективность теряется. Следовательно, когда ответчик, в качестве товарища по заключению, выражает своё мнение, согласно которому «СС-государство» — это памфлет, он пользуется своим конституционным правом на свободное выражение мнения, не посягая при этом на право на личное достоинство истца [,..]»[83].

С: Следовательно, книга Когона— это попытка обелить себя и своих друзей-коммунистов, обвинив во всём злобных эсэсовцев и других заключённых.

Р: Причём именно Когон в своё время сыграл в Г ермании ключевую роль в «деле по разъяснению» холокоста.

В более поздних работах Рассинье уделяет всё большее внимание заявлениям о немецких злодеяниях времён Второй мировой войны и, в особенности, вопросу о том, если в то время существовала немецкая политика по систематичному уничтожению европейских евреев. В книге «Выдумки Одиссея» Рассинье ещё допускает ту возможность, что где-то существовали газовые камеры, поскольку он полагает, что нет дыма без огня. Однако по мере продвижения своих исследований Рассинье всё больше и больше склоняется к выводу о том, что систематичной программы по уничтожению евреев никогда не существовало, и с каждой новой книгой растёт его уверенность в том, что газовых камер, в которых массово убивали евреев, никогда не было[84].

Так, в книге «Драма европейских евреев» за 1964 год он пишет: «Последние пятнадцать лет, каждый раз, когда мне говорили, что в такой-то части Европы, не оккупированной советами, есть свидетель, утверждающий, что он лично присутствовал при газации, я немедленно ехал к нему, чтобы выслушать его свидетельство. Но каждый раз это заканчивалось одинаково. С папкой в руках я задавал свидетелю ряд точных вопросов, на которые он мог отвечать только весьма очевидной ложью, так что в итоге ему приходилось признавать, что он не присутствовал при этом лично, а всего лишь полагался на рассказ одного доброго знакомого, умершего во время его заключения, в чьей честности он не сомневался. Подобным образом я исколесил по всей Европе тысячи километров»[85].

Я рекомендую книги Рассинье всем, кто интересуется критической историографией холокоста. Но в то же время я хочу отметить, что работы Рассинье не лишены ошибок. Но в каких работах нет ошибок — особенно, если это работы первопроходца! Рассинье имел лишь ограниченный допуск к первоисточникам, так что в его работах обязательно должны были появиться пробелы. Из-за этого, если смотреть с точки зрения сегодняшнего дня, убедительность и точность его аргументов представляют меньший интерес, чем сам автор — французский коммунист, партизан и бывший узник концлагерей, ставший первым, кто бросил открытый вызов многочисленным выдумкам и преувеличениям, связанным с холокостом[86].

С: Это просто удивительно! Я всегда думала, что первыми были нацисты или неонацисты.

Р: Это весьма распространённое, но ложное клише. На самом деле это была жертва национал-социалистов, смертельный идеологический враг национал-социализма, который пытался воздать должное истине.

С: Что ж, вряд ли кто-то сможет обвинить этого человека в том, что он хотел кого-то обелить.

Р: Вообще-то не имеет значения, кто выдвигает аргумент, если этот аргумент обоснован. Но я согласен с тем, что в этом вопросе больше хочется выслушать того, кто сидел за колючей проволокой, а не того, кто стоял перед ней с автоматом в руках. Хотя, положа руку на сердце, обе эти группы лиц имели интерес — по противоположным мотивам — утаить одни вещи и преувеличить или даже выдумать другие.

Поэтому мы скажем, что отцом критичного, ревизионистского исследования холокоста был крайне левый, антифашист, узник концлагерей.

С: А у Рассинье были какие-то неприятности из-за его критичного отношения?

Р: О да! Против него было возбуждено уголовное преследование, которое, однако, в конечном счёте, было приостановлено. На него постоянно клеветали французские СМИ и, если не считать его собственных книг, он лишь изредка имел возможность сказать слово в своё оправдание. Впрочем, если сравнивать это с гонениями на более поздних критических исследователей, то Рассинье отделался сравнительно легко.

Р: На Нюрнбергском процессе Хартли Шоукросс, главный обвинитель от Великобритании, констатировал: «Убийства, совершаемые словно некое массовое производство в газовых камерах и печах Освенцима, Дахау, Треблинки, Бухенвальда, Маутхаузена и Ораниенбурга [Заксенхаузена]»[87].

Подобные заявления о массовых убийствах в (людских) газовых камерах этих лагерей основываются на свидетельских показаниях — вроде тех, что сделал Чарльз Хаутер, бывший узник Бухенвальда: «Одержимость машинным оборудованием переходила все грани, когда речь заходила об истреблении. Поскольку оно должно было происходить быстро, была необходима особая форма индустриализации. Газовые камеры отвечали на эту необходимость совершенно по-разному. Одни, весьма изысканные по замыслу, опирались на колонны из пористого материала, в которых образовывался газ и затем просачивался сквозь стены. Другие были проще по конструкции. Но все они имели просто роскошный внешний вид. Было видно, что архитекторы создавали их с большим удовольствием, уделяя им много внимания и украшая их всеми возможностями своего эстетического вкуса. Это были единственные места в лагере, поистине созданные с любовью»[88].

Особую фантазию в описании мнимых газовых камер Бухенвальда проявило французское правительство. Один его официальный документ гласит: «Всё было продумано вплоть до мельчайших подробностей. В 1944 году в Бухенвальде даже была удлинена железная дорога, так что новоприбывших можно было сразу же отправлять в газовую камеру. Некоторые [из газовых камер] имели опрокидывающийся пол, который моментально переправлял тела в помещение с кремационными печами»[89].

С: Но разве вы не говорили в предыдущей главе, что в Бухенвальде не было газовых камер?

Р: Говорил, и это факт, с которым согласны практически все сегодняшние историки. Однако в первые послевоенные годы дела обстояли немного иначе. В качестве ещё одного примера возьмём признание Франца Цирайса, последнего коменданта Маутхаузена, который был трижды ранен в живот, после чего его, истекающего кровью, вместо того отправить в госпиталь, стал допрашивать бывший узник Маутхаузена, Ханс Марсалек. В своём «признании умирающего» Цирайс якобы заявил следующее: «Группенфюрер СС Глюке отдал приказ считать слабых узников больными и убивать их газом в крупной установке. Там было убито около 1-1,5 миллиона узников. Участок, о котором идёт речь, называется Хартхайм, и располагается он в десяти километрах по направлению к Пассау»[90].

С: Разве кто-то примет всерьёз подобное «признание» смертельно раненного человека, который истекает кровью и не только не получает никакой помощи, но ещё и «допрашивается» одним из своих бывших заключённых?

Р: Ну, сегодня, конечно же нет, но сразу после войны и на Нюрнбергском процессе такие признания принимались весьма всерьёз[91]. Комната в Хартхаймском замке, которая будто бы была той газовой камерой, имеет площадь примерно 26 кв. м. [92]

С: Прошу прощения? Миллион или даже больше людей было убито в крохотной комнате замка?

Р: Да, и это в три-пять раз больше, чем общее число американцев, погибших во Второй мировой войне на европейском театре военный действий. Так выходит со слов Цирайса и Марсалека.

Тем не менее, прошло примерно 15 лет, прежде чем кто-то усомнился в этих возмутительных заявлениях. В начале 60-х годов по немецким СМИ прокатился настоящий ураган, когда один активист из правой партии открыто поставил под сомнение существование людских газовых камер в концлагере Дахау, и это при том, что любой посетитель мог лицезреть в Дахау подобную газовую камеру. Журналисты были шокированы, стали раздаваться призывы наказать возмутителя порядка[93]. Но из этого ничего не вышло, поскольку, среди прочих причин, немецкая историография в то время сама ещё не была полностью уверена в том, если в Дахау имелись людские газовые камеры. Например, во время разгоревшихся дискуссий Мартин Бросцат из немецкого федерального Института современной истории (Institute f"ur Zeitgeschichte) — позже ставший директором этого института — написал письмо к издателю немецкого еженедельника «Ди цайт», в котором констатировал: