Чтение онлайн

О некоторых аргументах Люфтля мы поговорим чуть позже. Сейчас же я хотел бы задать вам один вопрос. Кому в технических вопросах нужно больше доверять: политикам и газетным баронам или же судебному эксперту в области инженерного строительства и председателю инженерной ассоциации?

С: Вопрос риторический, даже если допустить, что Вальтер Люфтль мог кое в чём ошибаться. Что более интересно, так это то, что именно двигало Люфтлем. Кое-кто может упрекнуть его в преследовании неких скрытых идеологических целей, но Люфтль, естественно, не мог извлечь никакой выгоды, погрузившись в зыбучие пески — а именно так воспринимается «отрицание». Можно лишь предположить, что будучи членом австрийского высшего общества, Люфтль имел большие оговорки к новому закону из-за серьёзных исторических сомнений, основывавшихся на его технической экспертизе.

Р: Именно так. Люфтль прекрасно осознает, что его публичное появление в поддержку ревизионизма при помощи технических аргументов имеет глубокое влияние, которое просто нельзя переоценить. В этой связи он говорит о создании ревизионистских катакомб, то есть о том, что за кулисами он постоянно — прямо и косвенно — обращает людей в ревизионизм, поскольку, в силу его репутации, никто не может заподозрить в нём национал-социалиста. Но поскольку ревизионисты подвергаются преследованию, они вынуждены заниматься своей деятельностью подпольно, подобно христианам в древнем Риме[276].

С: Значит, Люфтль не отказался от своих взглядов?

Р: Его постоянные появления в ревизионистских журналах «Vierteljahreshefte f"ur freie Geschichtsforschung» (Квартальный журнал по свободным историческим исследованиям) и «The Revisionist» говорят скорее как раз об обратном[277].

Скандал вокруг Люфтля получил сенсационное продолжение в той же Австрии, благодаря комментариям, сделанным в национал-либеральной «Нойе кроненцайтунг», австрийской газете с самым большим тиражом. Её главный редактор Рихард Ниммеррихтер напечатал там комментарий на тему холокоста, озаглавленный «Методы массового убийства», под псевдонимом «Штаберль». Вот что он пишет:

«С тех пор немало экспертов сумело доказать, что убийство стольких людей при помощи газа было бы технически невозможно. [...] Истина, скорее всего, гораздо проще. Лишь относительно небольшое число евреев погибло от газа. Остальные умерли от голода, сыпного тифа и дизентерии, поскольку им не оказывалась врачебная помощь, или же скончались от холода и изнеможения. [...]

Вполне возможно, что третьему поколению оставшихся в живых евреев нужна мученическая сага о гитлеровских жертвах, варварски убитых газом, точно так же как христиане вот уже две тысячи лет поддерживают память о крёстной смерти Иисуса Христа— вероятно, ещё более варварской. Простой факт, однако, состоит в том, что нацисты, скорее всего, убили подавляющее число еврейских узников совсем другим способом. Но уж точно не менее варварским! »[278]

С: Сильно сказано, в том числе о христианах!

Р: Да. Вообще-то я согласен здесь далеко не со всем. Я всего лишь хочу, чтобы вы увидели, какого рода высказывания позволяла себе тогдашняя пресса, во время непродолжительной ревизионистской эйфории. Разумеется, эти комментарии повлекли за собой обвинение в совершении преступления за так называемую «нацистскую деятельность», и против главного редактора «Нойе кроненцайтунг» было возбуждено уголовное дело. В очередном выпуске эта газета подкрепила свой тезис цитатами из высказываний американо-еврейского преподавателя истории Арно Майера и таким образом оградила себя от выпадов со стороны остальных австрийских СМИ. Позже я приведу высказывания профессора Майера.

Однако, с другой стороны, «Нойе кроненцайтунг» также одобрительно отозвалась об экспертном докладе австрийского официального историка Герхарда Ягшица, в котором подтверждалось существование и массовое применение газовых камер Освенцима. Таким образом, Ниммеррихтер в конце концов вернулся к общепринятым взглядам[279]. Мы также процитируем профессора Ягшица по ходу нашей лекции.

Примерно в то же самое время в профессиональном журнале «Der "Osterreichische Journalist» появилась статья Рихарда Ниммеррихтера под названием «Бич нации. Газовые камеры — это не табу»[280].

В начале 1993 года в конце концов стартовало предварительное расследование против главного редактора «Кроненцайтунг». Тем временем Р. Ниммеррихтер в очередной статье в своей газете упомянул о борьбе, которая должна была идти за кулисами. Намекая на 283страничную жалобу, поданную в суд еврейским религиозным сообществом, в статье под заголовком «2 строки против 283 страниц» он пишет: «Государственному обвинителю Редту, которого я совершенно не знаю, также понадобилась изрядная смелость, когда, стойко придерживаясь конституционных принципов, он решил не идти на поводу у мощной организации, какой является еврейское религиозное сообщество»[281].

Что ж, как видите, в начале 90-х годов в Австрии царил немалый шум по поводу табу западных сообществ.

Р: А сейчас давайте отправимся в Германию и поговорим о том, если в этой стране также есть смелые и честные люди из высшего общества, бесстрашно бросающие вызов сей острой теме.

Прежде всего, это ныне покойный историк Гельмут Дивальд, профессор Университета в Эрлангене, что недалеко от Нюрнберга. В 1978 году вышла его книга «История немцев» («Geschichte der Deutschen»), в которой, говоря об окончательном решении еврейского вопроса, он объясняет, что после утраты Третьим Рейхом господства на море и при невозможности еврейской эмиграции или выселения под этим имелся в виду план по депортации евреев в восточные гетто. Он также пишет пару слов о современной трактовке холокоста: «Несмотря на всю литературу, то, что действительно произошло в последующие годы, до сих пор остаётся загадкой — в том, что касается ключевых вопросов»[282].

Последовавшие за этим вопли негодования со стороны СМИ были тщательно документированы Армином Молером и Робертом Хеппом[283]. В результате общественного давления издательство в итоге было вынуждено изъять книгу Дивальда из продажи и, безо всяких консультаций с автором, заменить во втором издании соответствующие отрывки на стандартные ритуальные заклинания. С тех пор Дивальд считается праворадикальным историком. Из-за того, что в начале девяностых он позволил себе активно включиться в программный комитет патриотической немецкой партии «Ди републиканер» (Республиканцы), его научная репутация была окончательно разрушена. И произошло это, разумеется, не по научным, а по политическим причинам. Единственные публичные высказывания Дивальда по этому поводу, сделанные им после всего случившегося, таковы: «В интересах других людей — как изнутри, так и снаружи — всё, связанное с темой «Освенцим», находится под охраной гигантского, закреплённого законом щита»[284].

Обжёгшись на молоке, станешь дуть и на воду. Но профессор Дивальд хотя бы сохранил интерес к этой теме, что он ещё раз подчеркнул незадолго до своей кончины, когда похвалил доклад Рудольфа (см. цитаты в конце главы 2.23).

Следующий немецкий историк, о котором я хотел бы поговорить, это берлинский преподаватель современной истории Эрнст Нольте, чьи тезисы, опубликованные в середине 80-х годов, стали одной из причин, повлекших за собой так называемые исторические прения. В сущности, эти исторические прения сводились к спорам о том, если нацистские преступления, совершённые против евреев, вели своё происхождение от большевистских злодеяний, совершённых в России (жертвами которых также стало много евреев), и если эти нацистские преступления являются чем-то уникальным, или же они сопоставимы — по качеству и по количеству— с другими преступлениями[285]. Впоследствии Нольте ответил на сей вопрос тем, что он действительно считает преступления национал-социализма уникальными, причём не только в тривиальном смысле, в котором исторические прения походят на бой с тенью [286]. Однако при внимательном прочтении его книги можно обнаружить (в примечаниях), что Нольте уже в то время не только считал Ванзейский протокол крайне сомнительным, как я уже упоминал[261], но и, говоря о теме холокоста в целом, он также делает замечание с далеко идущими последствиями: «Только тогда, когда правила допроса свидетелей найдут универсальное применение, а показания экспертов больше не будут оцениваться по политическим критериям, будет завоевана незыблемая основа для научной объективности в отношении “окончательного решения”»[287].

В принципе, те же самые замечания десятью годами ранее сформулировал Дивальд. Только Нольте оказался достаточно сообразителен, чтобы не вставлять сомнения в отношении холокоста в сам текст, а спрятать «бомбы» за мелким шрифтом.

С: А откуда вы знаете, что Нольте в примечаниях высказывает серьёзные сомнения? Вы сейчас попросту трактуете его примечания в соответствии с вашими личными убеждениями и не даёте нам возможности проверить ваше утверждение! Я знаю профессора Нольте как серьёзного исследователя, и я не думаю, что ему понравится то, как вы обращаетесь с его тезисами.