Лекции по холокосту
Шрифт:
Р: Отлично. Такой результат меня нисколечко не удивляет, поскольку именно это характеризует сочинения Прессака: в них утверждается, что они вступают в схватку с техническими аргументами ревизионистов и опровергают их, однако при близком рассмотрении обнаруживается, что они не удовлетворяют сему утверждению. Кстати, одну техническую статью Прессак всё же процитировал: на 41-й странице немецкого издания Прессак ссылается на одну техническую статью о современном оборудовании для уничтожения вшей, использующем синильную кислоту[329]. Однако он делает это только потому, что обнаружил эту статью среди документов бывшего лагеря в Освенциме[330], которую он выставляет за доказательство того, что эсэсовцы хотели оснастить предполагаемые людские газовые камеры в Освенциме в бункере П аналогичным современным оборудованием.
С: Да, но один технический аргумент он всё же приводит.
Р: В данном случае привести технический аргумент означало бы сравнить метод работы этого современного оборудования с тем, что якобы применялось для газаций людей в те времена; Прессак же этого не сделал. Но к этому мы вернёмся позже. Факты таковы, что нет абсолютно никаких указаний на то, что так называемые людские газовые камеры собирались оснащать подобным оборудованием. Следовательно, утверждение Прессака полностью голословно. Он попросту даёт волю воображению. В принципе, подобное безответственное пустословие типично для Прессака[331].
Иначе говоря, Жан-Клод Прессак, превознесённый СМИ и традиционными историками как великий технический эксперт по Освенциму, при близком рассмотрении оказался обычным шарлатаном[332].
С: Но ведь Прессак, как-никак, снизил оценку числа жертв Освенцима на несколько сот тысяч людей — до 700.000 тысяч или что-то вроде того. Нужно отдать ему должное хотя бы за это![333]
Р: Всё равно Освенцимский музей не признал это число. Впрочем, позвольте мне процитировать Роберта Редекера, злейшего врага ревизионистов, относительно значимости Прессака. Во французском философском журнале «Les Temps Modernes» он констатировал следующее:
«Ревизионизм — это не теория подобно любой другой, это катастрофа. [...] Катастрофа — это смена эпохи. [...] ревизионизм обозначает конец мифа [...] он означает конец нашего мифа»[334],
«Вместо того, чтобы символизировать поражение ревизионистов, книга г-на Прессака «Крематории Освенцима. Техника массового убийства» символизирует их парадоксальный триумф. Кажущиеся победители (те, кто заявляет о преступлении во всём его ужасающем объёме) побеждены, а кажущиеся проигравшие (ревизионисты и, вместе с ними, отрицатели) взошли на пьедестал. Их победа невидима, но она неоспорима. [...] Ревизионисты находятся в центре дебатов, устанавливают методы и упрочивают свою гегемонию»[335].
Главный редактор журнала «Les Temps Modernes», Клод Ланцман, выразил схожие мысли: «Аргументы ревизионистов становятся легитимными даже их отрицанием, они становятся исходной точкой всего. Ревизионисты занимают всю территорию»[336].
Р: В 1998 году граф Рудольф Чернин, австрийский дворянин, вступил на минное поле после выхода своей книги «Конец табу» («Das Ende der Tabus»)[337], В ней он осмелился упомянуть самые важные труды и аргументы ревизионистов — как по отношению к общей истории Третьего Рейха, так и непосредственно к холокосту. Так, он существенно следует ревизионистским аргументам касательно фальсификации Ванзейского протокола (стр. 172-177) и подробно разъясняет, что хорошо документированная еврейская политика Третьего Рейха, до и во время войны, была направлена не на истребление евреев, а на их эмиграцию и депортацию (стр. 159-182).
В главе под названием «Белые пятна в исследовании холокоста» он пишет: «Вплоть до нынешнего дня продолжает оставаться без ответа множество вопросов. Почему? Да потому, что, имея дело с национал-социалистической еврейской политикой, то есть так называемым «окончательным решением», так же как и с холокостом, мы имеем дело с полностью запрещённой темой, табу, затрагивание которого вызывает бурю негодования. Из-за этого до сих пор так и не было проведено критического исследования холокоста и его предыстории со стороны адептов тезиса об истреблении, в то время как любые критические исследования и анализы с другой стороны, не приходящие к тому же самому выводу, с негодованием отвергаются, подавляются, замалчиваются, а во многих случаях даже преследуются как преступление. Впрочем, согласно официальному и стандартному взгляду, так же как и юридической практике, эта комплексная тема является вопросом «очевидных фактов, не требующих доказательства» — формулировка, впервые применённая на Нюрнбергском процессе» (стр. 182).
В главе под названием «Табу шести миллионов» он пишет о сомнительной основе для цифры в шесть миллионов, а в разделе «Обсуждение причин смерти» он упоминает о различных статьях, посвящённых вопросу о том, если газовые камеры для массового убийства действительно существовали, и представляет труды различных ревизионистов: Поля Рассинье, Артура Бутца, Вильгельма Штеглиха, Фреда Лёйхтера и Вальтера Люфтля, а также приводит высказывания других авторов, о которых мы уже упоминали или ещё упомянем.
С: А граф Чернин, вообще, историк?
Р: Нет. Его книгу вряд ли можно назвать вкладом в исследование предмета, поскольку он всего лишь резюмирует работы других и при этом даже не приводит список источников для своих утверждений. Но какую ценность бы ни представляла эта книга, я всё равно решил упомянуть её как символ того, что ревизионизм проник глубоко в гражданское общество и воспринимается там весьма серьёзно.
Р: В 1993 году вышла книга Деборы Липштадт, американской преподавательницы еврейских религиозных исследований и исследования холокоста, под названием «Отрицание холокоста: растущие нападки на истину и память»[338], в которой она даёт своё видение политической обстановки и пытается иметь дело с некоторыми ревизионистскими аргументами[339].
С: Думаю, эту книгу стоит прочесть...
Р: ...если политическую полемику по данному вопросу можно счесть уместной.
С: Что ещё за полемику?
Р: Ну, Липштадт, например, осуждает ревизионистов (которые, чаще всего, не немцы) за то, что они хорошо относятся к немецкому народу; тем самым она расценивает такое отношение как отрицательное. Она также валит в одну кучу и другие свойства, якобы присущие ревизионистам: антисемитизм, расизм и праворадикальный экстремизм, которые она считает не менее отрицательными[340]. Для русского или американского читателя эти отрывки, возможно, не являются чем-то особенным, но в немецком переводе они дают крайне отталкивающий эффект, создавая такое впечатление, что автор отстаивает точку зрения, согласно которой хорошим человеком может быть лишь тот, кто враждебно настроен по отношению к Германии[341]. Далее Липштадт начинает рассуждать о том, что, как она считает, сохранение в Г ермании памяти об уникальности холокоста имеет чрезвычайную важность.
С: И это абсолютно правильно!
Р: Это спорно. Вот что пишет Липштадт: «Если Германия также была жертвой «крушения» и если холокост не отличался от других трагедий, то тогда моральный долг Г ермании радушно принимать всех, кто ищет прибежище на её территории, уменыпается»[342].
Что (не считая политических мотивов) могло заставить американского преподавателя теологии сделать вывод о том, что немцы морально обязаны принимать у себя любого беженца, и это в книге о ревизионизме, который явно не имеет никакого отношения к теме беженцев?
А вот какова реакция Липштадт на справедливое замечание Эрнста Нольте о том, что национал-социализм — это также историческая тема, и его нужно изучать с научной точки зрения, без каких-либо нравственных оговорок, как и любую другую эпоху[343]. Мало того, что Липштадт осуждает это заявление, так она ещё хочет сделать себя неким смотрителем над немецкой историографией, который пытается подавить мнения вроде тех, что имеет Нольте. Она заявляет: «Мы учились и занимались исследованиями не для того, чтобы стоять как стражники над Рейном. Однако именно это мы должны делать»[344].