Чтение онлайн

Р: А вы возьмите и почитайте последние публикации Нольте. В 1993 году вышла его книга «Steitpunkte» («Точки раздора»), речь в которой, согласно подзаголовку, идёт о «нынешней и предстоящей полемике по поводу национал-социализма»[261]. Помимо прочего, Эрнст Нольте говорит в ней о ревизионистских тезисах касательно Второй мировой войны вообще и холокоста в частности. Он заключает, что запрещение научных сомнений по поводу холокоста несовместимо с научной свободой, поскольку в науке всё должно быть открыто для сомнений: «Ввиду основополагающего принципа «De omnibus dubitandum est» [Всё должно быть открыто для сомнений] распространённое мнение, согласно которому любое сомнение в отношении господствующих понятий о «холокосте» и шести миллионах жертв должно изначально рассматриваться как признак порочного и человеконенавистнического мышления и что таковое по возможности должно быть запрещено, никоим образом неприменимо для науки, поскольку это будет посягательством на принципы научной свободы» (стр. 308).

После изучения литературы он обнаружил: «Несмотря на то, что я чувствовал вызов со стороны «ревизионизма» сильнее, чем современные немецкие историки, я вскоре пришёл к убеждению, что в общепринятой литературе с этой школой обращались в ненаучной манере, а именно путём категорического неприятия, переходов на личности авторов и, чаще всего,

путём мёртвой тишины» (стр. 9).

В другом отрывке Нольте констатирует, что замалчивание это имеет место вовсе не из-за отсутствия компетентности со стороны ревизионистов, «поскольку этот радикальный ревизионизм было гораздо сильнее подкреплён фактами во Франции и США, чем в Г ермании, и поскольку нельзя не согласиться с тем, что его первопроходцы очень хорошо знали свою тему и провели глубокие исследования, которые по усвоению исходного материала и особенно по критическому оцениванию источников, пожалуй, превосходят аналогичные исследования общепризнанных историков из Г ермании» (стр. 304).

В результате он приходит к выводу, что в том, что касается полемики по поводу «окончательного решения», прежде всего именно традиционная, официальная сторона была той, чьи научные усилия не всегда увенчивались успехом (стр. 319). По этой причине Нольте в 1987 году, строго следуя научным принципам, поставил себе задачу лично ознакомиться с тезисами и аргументами ревизионистов. По ходу дела он осознал, что ранее он крайне легко и наивно принимал на веру многие свидетельские показания и признания, относящиеся к холокосту (стр. 7-9). Тем не менее, после тщательного изучения улик и всех известных ему аргументов, он пришёл к выводу, что общепринятая точка зрения всё-таки верна, а отрицание холокоста— неоправданно (стр. 87, 290, 297, 308)[288]. Однако в другом месте он пишет, что окончательное слово относительно технической осуществимости утверждаемого массового уничтожения ещё не было сказано, и тем самым констатирует, что имеются серьёзные технические и научные сомнения, могущие радикально повлиять на всю дискуссию (стр. 316).

Нольте говорит о пользе для науки, принесённой ревизионистами холокоста (которых он называет «радикальными ревизионистами»): «Как бы то ни было, радикальным ревизионистам следует поставить в заслугу (что и сделал Рауль Хильберг) то, что своими вызывающими тезисами они заставили официальную историографию изучать и лучше аргументировать свои результаты и предположения» (стр. 316).

На стр. 309 мы читаем: «[...] вопросы о достоверности свидетельских показаний, доказательственной силы документов, технической осуществимости определённых событий, правдоподобности информации, относящейся к числам, взвешивания фактов не только допустимы, но и необходимы с научной точки зрения, и любую попытку запретить или проигнорировать определённые аргументы и доказательства следует рассматривать как противозаконную».

Тем самым Эрнст Нольте явно ещё не сказал своего последнего слова. Пять лет спустя вышла его работа, написанная в соавторстве с французским философом левого толка Франсуа Фуре, под названием «Feindliche N"ahe» («Враждебное соседство»), В ней имеются места, воспроизводящие переписку между авторами. Я приведу несколько отрывков, принадлежащих перу Нольте:

«Если бы радикальный ревизионизм оказался прав в своём заявлении о том, что [...] никакого «холокоста» в смысле обширного и систематичного уничтожения, спланированного высшими руководителями государства, не было, [...] то я был бы вынужден сделать следующее признание: [...] национал-социализм был не «искажённой копией большевизма», а всего лишь борьбой за выживание Германии, вынужденной занять оборонительную позицию на мировой политической арене.

Ни один автор не захочет признавать, что его работа превратилась в макулатуру, поэтому я имею жизненно важный интерес в том, чтобы ревизионизм — по крайней мере, его радикальная разновидность — оказался не прав»[289].

С: Вы только послушайте! На мой взгляд, точное такое же отношение справедливо для всех историков, посвятивших себя этой теме!

Р: Вообще-то нам нужно выразить Нольте глубокое уважение за то, что он не стал скрывать свою предвзятость.

Далее Нольте обращается к различным вопросам (о некоторых из которых мы поговорим чуть позже), следуя традиционной аргументации ревизионистов:

«Но уже из-за одного этого я чувствую, что он [ревизионизм] бросил мне вызов, но при этом я всё же не могу присоединиться к тем, кто требует у прокуратуры и полиции принимать юридические меры. Уже из-за одного этого я чувствую себя обязанным поднять вопрос о том, если у ревизионизма имеются аргументы в распоряжении или же он в действительности сводится к лживой агитации.

И здесь на сцене появляются общие качества историка. Историку известно, что «ревизии»— это насущный хлеб науки [...]. Историку также известно, что, по всей вероятности, некоторые ревизионистские тезисы в конце концов будут признаны официальными историками или, по крайней мере, включены в дискуссию. [...]

[На Конгрессе[290]] не было отчётливо упомянуто о том, что во время и сразу же после войны ходили утверждения, согласно которым массовые убийства осуществлялись паром, подаваемым в запертые камеры, электротоком на гигантских электрических платформах или при помощи негашеной извести».

Здесь снова появляются эти нелепые методы убийства, о которых сегодняшние историки предпочитают не упоминать, чтобы не выставлять себя на посмешище (см. главу 2.10). Нольте продолжает:

«Утверждения, подобные этим, были обойдены молчанием и тем самым объявлены такими же лживыми, как и слух о мыле, изготавливаемом из трупов евреев, который, впрочем, недавно снова был воскрешён в Г ермании в результате газетных объявлений известного кинорежиссёра^!]. Даже показания члена конфессиональной церкви, эсэсовца Курта Герштейна (наверное, самые распространённые показания в 50-х годах) больше не включаются в сборники документов полностью традиционных учёных[292].

Известно также, что Жан-Клод Прессак, который, несмотря на отдельные прецеденты, считается серьёзным исследователем, недавно сократил число жертв газовых камер Освенцима примерно до полумиллиона[293].

Утверждения, которые, насколько мне известно, делались только «ревизионистами», несущественно отличаются от отдельных поправок подобного рода: что первые признания коменданта Освенцима Рудольфа Хёсса были выбиты при помощи пыток[294]; что заявления, согласно которым из труб крематориев вырывалось гигантское пламя, как утверждали многие очевидцы, следует объяснить галлюцинациями; что технических предпосылок для кремации до 24.000 тел в день не существовало[295]; что «подвалы для трупов» из крематориев лагерей, в которых во время эпидемий тифа регистрировалось около 300 «естественных» смертей ежедневно, были попросту необходимы и не могли (по крайней мере, в эти периоды времени) использоваться не по назначению для массовых убийств.

Такие тезисы вряд ли могут удивить историка, поскольку из своей повседневной работы он знает, что огромные числа, которые происходят не из статистических контор, должны рассматриваться и всегда рассматривались как сомнительные ещё со времён Геродота; точно так же он знает, что большие скопления людей в экстремальных ситуациях и перед лицом трудно постижимых событий давали и дают пищу слухам. [...]

Всё же вопрос о том, если ревизионизм, который отказался от демагогической агитации и прибегает к доводам и аргументам, является крайним проявлением вполне оправданных ревизий и должен быть принят в качестве внутреннего научного феномена, остаётся без ответа [...]. Я склонен ответить на сей вопрос утвердительно [...]».

Ещё через четыре года вышла его книга «Der kausal Nexus». Она посвящена ревизиям и ревизионизму в историографии и выдержана примерно в том же стиле:

«Показаниям коменданта Освенцима Рудольфа Гесса, которые, несомненно, весьма существенно повлияли на душевный упадок обвиняемых на Нюрнбергском процессе над главными военными преступниками, предшествовали пытки; следовательно, в соответствии с западными правовыми стандартами, они были недопустимы в суде. Так называемый документ Герштейна содержит столько противоречий и объективно невозможных вещей, что его следует считать непригодным. Свидетельские показания в большинстве случаев основывались на слухах и простых предположениях; рассказы некоторых очевидцев частично противоречат друг другу и заставляют сомневаться в их правдоподобии.