Чтение онлайн

Двадцать лет - срок долгий. Я отчетливо вижу Костю Русакова семиклассником и совершенно не могу представить его сорокалетним, в сущности уже немолодым человеком. Какой ты, Костя?
– спрашиваю я под убаюкивающий перестук колес.

...Костя встречает меня у вагона.

Узнаю его сразу, хотя изменился он так же, как все мы, а может быть, и побольше. Лицо утратило не только былую свежесть, но и округлость, когда-то голубые глаза кажутся сейчас серыми; большие, внимательные, они смотрят спокойно и умудрешю, как смотрят глаза людей, вдоволь повидавших и худого и доброго. Прежними у Кости остались только волосы: нисколько не поредевшие, они все так же фасонно зачесаны вверх и оттуда падают на широкий лоб тяжелой льняной прядью. Утренний ветерок, посвистывающий на перроне, легонько шевелит эту прядь - Костя в плаще, с непокрытой головой.

– Здорово, брат, здорово!

Товарищи из местного отделения Союза писателей заказали для меня номер в гостинице - Костя пропускает известие мимо ушей.

– Милое дело!
– отобрав чемодан, говорит он; это его любимая присказка, в зависимости от тона и обстоятельств в каждом отдельном случае имеющая свое значение. Сейчас, в переводе на наш забытый мальчишеский язык, она звучит как вопрос: "А фигу не хочешь?.."

В просторной двухкомнатной квартире никого нет, Костя объясняет:

– Тамара в командировке, дочка у бабушки. Так что в твоем распоряжении любая комната.

– А кто у тебя жена?

– Судья. Не семья, а конвейер. Жена судит, потом осужденные попадают на исправление к мужу.

– Постой, мне же говорили, что ты в уголовном розыске работаешь?

– Работал. Теперь - начальник исправительно-трудовой колонии. Прошу любить и жаловать.
– Костя на секунду склоняет голову, не очень весело шутит: - Жаловать, пожалуй, жалуют, а вот любить - вряд ли. Не той категории...Ну ладно, давай делами заниматься.

Показав, где умыться и побриться, он уходит на кухню, там что-то начинает шипеть и булькать.

– Завтракать, - доносится вскоре короткая команда.

– Слушай, - говорю я, входя на кухню, - да брось ты все это! У меня к тебе тысячи вопросов.

– Милое дело - брось!
– возмущается Костя, развязывая на себе кокетливый хлорвиниловый фартучек.
– Садись. Выпить хочешь?

– Нет.

– Ну и ладно - вечером, - с видимым удовлетворением соглашается Костя.
– Вечером я тебя в ресторацию поведу. Яичница и кофе - все мои кулинарные познания.

Ноги протянуть можно.

Костя завтракает, поглядывая на часы, хотя времени до начала работы еще много.

– Слушай, - исподволь начинаю я подбираться к интересующей меня теме. Ты рассказал бы, как преступников ловят. Что с ними потом делают?

– Что?
– Костя встает, укоризненно покачивает головой.
– Ты снди, сиди, я пока переоденусь. Насмешил ты меня.

– Чем?

– Скажи, пожалуйста, почему вроде бы умных людей всегда тянет на такое? Ну вот тебе - зачем? Всяких страстей-мордастей об этом написано - горы! Уж на что я - читаю иной раз, и волосы дыбом. Страх!..
– Костя надевает форменную рубашку, суховато говорит: - В жизни все проще. Как и дела, которыми изо дня в день заниматься приходится. Муж напился, избил жену.

Сколько, спрашивают, выпил "Полуторку с прицепом и под копирку". Сто пятьдесят, значит, кружку пива и все повторил. Вот тебе и дело. Или вот еще. Трое подростков забрались в киоск и съели полбидона мороженого.

– Ну и что?
– смеюсь я, думая, что Костя шутит.

– Я серьезно, - говорит Костя.
– Животы вспучило, ангина у всех. Ребятишек в больницу, родителей обязали внести стоимость мороженого.

– Это скорее анекдот. Есть же опасные преступления?

– Ко мне, конечно, не такие попадают.
– Костя хмурится.
– Есть, всякие есть. Бывает, что по земле и отпетая сволочь ходит.

– Ты знаешь, что Гущин наших ребят выдал?
– сразу вспоминаю я.

– Знаю. Я еще в управлении работал - запрос был.
– Костя рывком, словно петлю, затягивает узел галстука.
– Поймают.

– Да видишь, - долго что-то.

– Ничего. Сколько веревочке ни виться - конец все равно найдется.

– Это пословица, Костя.

– Нет - практика. А она меня убедила: любое преступление рано или поздно открывается.

– Всегда?

– Всегда, - не колеблясь, подтверждает Костя.

Он смачивает виски одеколоном и, заметив, что с завтраком я покончил, начинает проворно убирать со стола.

Через минуту насухо вытертая клеенка блестит, как новая, - Костя остался все таким же аккуратистом.

– Всегда, - словно беседа наша не прерывалась, продолжает он начатую мысль.
– Преступление рано или поздно обнаруживается не обязательно потому, что хорошо работает милиция и прокуратура. Прежде всего потому, что хороших людей неизмеримо больше. Народ преступника все равно раскусит. Опознает, говоря по-нашему. Преступник - инородное тело. Рано или поздно, он, как пробка из воды, выскочит...

Под окном раздается гудок машины, Костя выходит и тут же возвращается в кителе; на зеленых погонах, между двумя синими полосами - крупная майорская звезда; привычным движением, закидывая, он поправляет волосы, надевает форменную фуражку. Форма ему идет - в ней он моложе, стройнее и почему-то - более чужой.

– Пошел. Отдыхай, читай. Книги в твоем распоряжении. Захочешь побродить - ключ бери с собой. Буду в шесть. Все.

– Слушай, Костя, - мгновенно решаю я, - возьми меня с собой.

– С собой?
– Костя, раздумывая, взглядывает на меня раз, другой и соглашается.
– Ладно. Паспорт есть?.. Бери.

У подъезда стоит старенькая, но безукоризненно чистая "Победа"; Костя открывает мне заднюю дверцу, сам садится рядом с шофером - немолодым носатым человеком в коричневой кожаной тужурке на "молниях"; вижу, как в смотровое зеркальце водитель быстро и внимательно оглядывает меня.

– Привет, Вадим Петрович, - здоровается Костя.
– МАЗ вернулся?

– Вернулся почти под утро. Скаты два раза менял, говорит.

– Резину обещали. Ты вот что сделай...

За стеклом бегут утренние, недавно подметенные и политые улицы; обвешанные, словно гроздьями, звенят и стучат переполненные трамваи, внизу, обрезая город, вспыхивает Волга - кроткая и синяя, как глаза сельской красавицы.

Костя разговаривает с шофером о каких-то хозяйственных делах, обо мне он, кажется, уже забыл, и это задевает. Я смотрю на его плечи, прикрытые мягкими погонами, на синий околыш фуражки, на его крепкий, хорошо подстриженный затылок и с легким недоумением, к которому примешивается и доля обиды, думаю: осталось ли вообще что-то общее между всеми нами и им, Костей?