Чтение онлайн

– Завел, завел!
– Будничный этот вопрос вернул Алексею прежнее ровное состояние. "Ничего, очухается", - успокаивал он себя.
– Давай-ка я тебе шапку надену. Тепло-то недолгое, застудишься еще.

– Надень.

Глаза у дяди были ясные, чистые, - наклонившись и близко заглянув в них, Алексей вдруг почувствовал желание прижаться к этой седенькой беспомощной голове и тут же устыдился своего порыва. Вот еще, телячьи нежности!

Слабо завязав тесемки, чтоб не давило шею, подоткнул одеяло, поправил подушку и выпрямился.

– Спи.

Усталость валила с ног, но он еще помедлил, постоял посреди пустой комнаты, бездумно приглядываясь к умирающему язычку коптилке и прислушиваясь к странно звенящей тишине. Второй день - ни налетов, ни обстрела; ждут, что от голода и холода люди и так помрут.

А дулю в нос не хотите, гады?!

Алексей боялся, что, надумавшись всякого за вечер, он не уснет, но едва только лег, едва натянул холодное, так и не согревшееся одеяло, как сразу полетел в черную бездонную яму... Потом падение, от которого зашлось было сердце, прекратилось, ударило вдруг летнее солнце, и все перемешалось, как в сказке. Рыженькая, зеленоглазая Шурочка взяла его за руку, привела в булочную, на Невском.

А в ней все полки батонами и сдобой забиты, пахнет так, что голова кружится!

– Чего ж ты не ешь?
– спрашивает Шурочка.

– А разве можно?
– удивляется Алексей.

– Конечно, можно!
– Шурочка звонко смеется, хлопает в ладоши, - А ты ничего не знаешь? Война-то кончилась!

Алексей ест, отрывая зубами мягкие горячие куски батона. Шурочка снова тянет его за руку.

– Идем, идем.

– Куда?
– Алексей сопротивляется.
– Я еще хочу.

– Ты уже пять часов ешь. Как не стыдно!

Они долго идут по Невскому, горят огни, светятся витрины магазинов, играет музыка.

– А куда ты уезжала?
– спрашивает Алексей.

– Никуда не уезжала. Все время здесь была.

– Ну да! Почему же я тебя не видел?

– Потому, что ты глупый был: сам всегда мимо ходил.

Они стоят в своем подъезде на Зоологическом, Шурочка гладит его теплой ладошкой по щеке, и Алексей, набравшись смелости, обнимает и целует ее. Целует так крепко и долго, что у него по коже ползут мурашки. А, как холодно!..

Ощущение холода было настолько реальным, что Алексей, вздрагивая, проснулся, в ту же минуту на подоконнике, прямо над ухом, затрезвонил будильник.

Ну конечно, одеяло с себя, как маленький, сбил - приснится же такое!.. Постукивая зубами, Алексей зажег коптилку и, прежде чем взяться за растопку, подошел к Дяде.

– Как ты тут, дядька?

Сложив на груди руки, Семен Силыч лежал, вытянувшийся, молчаливый и неподвижный. Глаза у него были закрыты, черты лица заострились, по краям восковых губ резко запали спокойные глубокие складки.

За блокадные месяцы Алексей насмотрелся всякого, вдоволь видел покалеченных и убитых, но тут смерть была рядом. Он судорожно всхлипнул, выбежал зачем-то в темноту коридора, тут же вернулся. Надо было что-то делать, но что делать, он не знал.

В тишине четко постукивал будильник, продолжавший, несмотря ни на что, свою беспокойную работу, - знакомое тиканье вернуло Алексею способность думать и решать.

Горько вздохнув, Алексей взял коптилку, пошел на кухню. Там у него стояли железные санки, на которых он возил с Невки в бидоне воду. Сейчас он закутает дядьку, уложит его в санки и отвезет на завод. Дядька просто не успел попросить об этом...

Некоторое время мы молчим. Алексей задумчиво барабанит пальцами по столу.

– Шурочку в пятидесятом году видел. Жила в Ташкенте, вышла замуж. Побаливает что-то... А доктор с женой не вернулись. Так полированный шкаф на моей совести и остался.
– Алексей сдержанно улыбается.

– Леша, - выйдя из другой комнаты, напоминает Антонина Ивановна, - тебе пора собираться.

Я не сразу узнаю ее - в очках, с тетрадкой в руке:

в моем представлении, под впечатлением рассказа, жена Алексея должна быть похожа сейчас на рыженькую зеленоглазую Шурочку. А впрочем, верно: как правило, лицо жены никогда не напоминает нам лица нашей первой любви...

– Ого, правда, пора.
– Взглянув на часы, Алексей встает.
– Подожди минутку, переоденусь,

– Оставайтесь у нас, - предлагает Антонина Ивановна.

– Нет, что вы, спасибо.

– Тогда завтра приезжайте. А то чего ж это - и не посидели.

– Явится, мать, никуда не денется, - обещает Алексей - он уже в плаще, в серой кепке, в руке - крохотный чемоданчик.
– Мы с ним еще законной своей чарки не выпили.

Дождь все льет; накинув на кепку капюшон плаща, Алексей иронически декламирует:

Унылая пора - очей очарованье...

Мы чуть не сталкиваемся с оживленно щебечущей, несмотря на проливной дождь, парочкой - юноша и девушка поспешно ныряют за угол. Алексей останавливается, весело присвистывает.

– Видал - Ленка моя! Я так и думал - какая это вечеринка!
– Он хохочет, запрокинув голову, толкает меня.
– Твоя еще так от отца родного не скрывается?

– Да вроде нет.

– Погоди - доживешь...

Посмеиваясь, доходим до остановки троллейбуса, Алексей останавливается.

– Значит, до завтра.

Он задерживает мою руку в своей, негромко говорит:

– Да, это ты правильно: летят наши годы... Только я, знаешь, о чем иногда думаю? Если вот так - не понапрасну, с полной отдачей, жалеть ведь нечего. Пускай они тогда летят, наши годы! А?

– Пускай, - соглашаюсь я.
– Тем более что ничего с этим не поделаешь.

– Тоже верно.
– Алексеи еще раз крепко встряхивает мою руку. Ну, счастливо.

Он круто сворачивает в ту сторону, где в сыром ночном воздухе, растекаясь вполнеба, дрожит и переливается бледно-розовое зарево. Ожидая троллейбуса, я некоторое время смотрю ему вслед. Алексеи идет широким ровным шагом, каким и должен ходить рабочий - самый главный на земле человек.

8

Есть в Москве одна средняя школа, и директором в ней Валентин Алексеевич Кочин.

Устроившись в номере гостиницы "Украина" на двадцать втором этаже, я поднимаю телефонную трубку, набираю номер, который дала мне Шура Храмкова.

В трубке щелкает, солидный устоявшийся бас деловито сообщает:

– Слушаю вас.

– Кочин?
– спрашиваю я.

– Да, Кочин.

– Валентин Алексеевич?
– Вопрос задается с подчеркнутым уважением.

– Да, правильно, - подтверждает собеседник, в его басе начинает звучать нетерпеливость.
– С кем я говорю?