Чтение онлайн

– Слушай, шо за дела?
– недоумевал Гоцман, вышагивая перед семенящим Фимой.
– Мне надо до военных прокуроров, а ты вцепился, как лишай до пионерки! Хоть поясни, к какому случаю?

– Три минуты!
– радостно выкрикнул Фима. Выражение лица у него было лукавое.
– Всего три минуты - и побежишь до своих прокуроров! Друг просит!… Во-от сюда пожалуйте.
– Он схватил Гоцмана за рукав и гостеприимно потащил его в арку, ведущую во двор.

– Ну дела!
– только и произнес Гоцман, увидев свой собственный двор в праздничном убранстве, будто Первое мая какое или день Октябрьской революции. Но в том-то и дело, что было обыкновенное четырнадцатое июня.

Обитатели двора и гости, дружно певшие «Ужасно шумно в доме Шнеерзона», - песню, без которой Одесса не представляла себя уже двадцать шесть лет, - разом замолкли при его появлении. Несколько столов, сблизившихся на этот вечер, ломились от яств, какие только можно было раздобыть в летней послевоенной Одессе. И Эммик был тут, и тетя Песя, и дядя Ешта, и все начальники и подчиненные по угрозыску - от Омельянчука до Тишака. И все они, судя по немому восторгу на лицах, были решительно рады видеть Гоцмана.

– Фима!… - грозно рявкнул он, глядя на друга. Уж разумеется, это все он подстроил.

– Стой, Дава!
– замахал руками тот.
– Всё-всё! Мы четыре года не замечали твой день рождения! Мы в последний раз сидели так в сорок первом, за неделю до того, как Гитлер решил, шо для своего полного счастья он таки должен прийти сюда!… Ты не хотел - я уважаю! А сегодня - будем!…

– Фима!… Лучше бы Марку с Галей все это отнесли!…

– Давид, не считайте своих гостей дурнее за вас!
– обиженно произнес Фима.
– Ну конечно, мы уже отнесли Марку с Галей много всего, и они остались довольны!… В общем, не хочешь праздновать - не надо! А мы будем!… - И Фима, вскинув руки, обернулся к замершим гостям: - Ну-ка - рванем!…

Хор рванул так, что его, наверное, было слышно в Херсоне и Николаеве:

У меня сегодня праздник!

У меня родился друг -

Шоб он был здоров!…

– Давид Маркович, так наливать?
– Леха Якименко вопросительно наклонил бутылку над стаканом.

Тетя Песя хлопотала, накладывая Давиду курочку, и салатик, и соленых огурчиков, и форшмак, и лендлизовскую консервированную колбасу, которую по привычке называли «вторым фронтом», и фаршированную щуку. Эммик суетливо распихивал гостей, освобождая имениннику лучшее место на лавке.

– А-а!… - махнул Гоцман рукой.
– Наливай!…

Застолье было в разгаре. Омельянчук, Якименко, Довжик, Тишак, Саня и Васька Соболь, дирижируя себе, ложками, хором пели:

Мы все женились, мы куплеты распевали.

Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.

Я расскажу вам об одной одесской свадьбе.

Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.

А свадьба весело идет,

Жених сидит как идиот,

Своей невесте на ухо поет…

Припев радостно грянули все обитатели двора:

Гоц-тоц, Зоя,

Зачем давала стоя,

В чулочках, шо тебе я подарил?

Иль я тебе не холил,

Иль я тебе не шворил,

Иль я тебе, паскуда, не люби-и-ил!…

Фима тоже вплел в горестную историю Зои, которой дарили цветы, духи и фолианты, свой шаткий, неубедительный тенорок. Гоцман, вылавливая из миски увертливый помидор, негромко произнес ему на ухо:

– Андрей Остапыч, между прочим, сказал, шо если Фима имеет интерес к уголовному розыску, так пусть работает…

Он знал, чем обрадовать старого друга. Фима мгновенно оборвал песню, и на его лице вспыхнула довольная улыбка, впрочем тут же сменившаяся скучающей миной. Он сдвинул на затылок тюбетейку, потеребил нос.

– Оно мне надо?

– Он так сказал… - Гоцман покосился на Омельянчука, сосредоточенно накладывавшего себе на тарелку холодец, и наконец-то справился с помидором.
– Так и шо ты имел сказать за версии?
– как ни в чем не бывало осведомился он, со смаком жуя.

Фима помедлил для солидности. Откашлялся, сплюнул в пыль.

– Есть той пустяк, шо я имею упаковку гимнастерок один в один с той схоронки. Срезал бирки с тех, шо мы нашли, и выяснил, с какого они склада.

Гоцман крякнул.

– Не, я могу и промолчать, - заметив его реакцию, обиделся Фима.

– Не тяни кота, босота!…

Фима с удовольствием послушал поющих оперативников. Подцепил на вилку огурец, прожевал, проглотил. Поискал глазами на столе фаршированную щуку, но увы - она пользовалась слишком большим успехом. Гоцман терпеливо ждал.

– Не знаю, кто как, а я имею сказать тост, - неожиданно объявил Леха Якименко, наполняя рюмки соседей.

Ответом был гул всеобщего одобрения. Попытки Давида протестовать успеха не имели.

– В отличие от многих присутствующих я, может, знаю Давида Марковича не так давно… - Выпив, Леха начинал говорить красиво и сейчас умело пользовался этим преимуществом.
– Я, может, не живу с ним в одном дворе, как уважаемая мадам Шмуклис, Эммануил Гершевич и дядя Ешта… - Все упомянутые им гости вежливо раскланялись.
– Я не знал его до войны, когда от молодого и красивого сержанта Давида Марковича с небольшим успехом бегали по дворам недалекие халамидники…

– Кажись, только вчера было, - буркнул раскрасневшийся от водки Омельянчук.
– Я тогда лейтенантом был…

– …Зато я познакомился с Давидом Марковичем в те нелегкие дни, когда подлые враги наступали на нашу прекрасную Одессу, - возвысил голос Леха, расплескивая от воодушевления рюмку.
– И я вам доложу, шо свой вклад в победу мы внесли от души и сердца!… В октябре сорок первого, как сейчас помню, - прет на нас целая румынская дивизия, с оркестром, чин чинарем, впереди иконы несут…

– Уймись, Леша, - пробурчал Гоцман, - у меня уже водка в рюмке остыла.

– Так я ж к этому и веду!
– взмахнул рукой Якименко.
– Я ж про его подвиги, а он - уймись, Леша! Вот! Это ж и есть самое!… То есть я хотел сказать - за скромность Давида Марковича! Он же ж герой, а сидит себе спокойно! Ура!… С днем рожденья!…

– Ур-р-ра!… - Гости дружно потянулись с рюмками к виновнику торжества, а тетя Песя даже всплакнула от умиления.

– …Так шо ты там говорил за бирки?
– зажевав водку куском хлеба с кабачковой икрой, склонился Давид к Фиме.