Ликвидация
Шрифт:
Он не очень понимал, где он и что происходит. Светила луна. Потом, кажется, сверкала молния. Это была фотовспышка. Она выхватывала из тьмы тело Фимы. И снова все проваливалось во тьму, пронизанную звездами одесского неба. Когда-то - или совсем недавно, несколько часов назад, - в это небо они смотрели вдвоем… И пели песни. И сидели рядом за праздничным столом…
Взвизгнули тормоза, из машины вышли Тишак, Довжик и Арсенин. Гоцман с удивлением услышал собственный властный голос:
– Не топтать! Арсенин - к телу, а вы - в дом, помогайте там…
Еще одна фотовспышка…
– …Семечки, карандаш, паспорт, два рубля мелочью, - всплыл голос эксперта Черноуцану.
– Я приобщаю к делу?
И снова Гоцман подивился своему голосу, разумному, по делу:
– Приобщайте…
…И снова фотовспышка.
– Проникающее ножевое ранение в сердце, - тихо произнес Арсенин.
– С поворотом. Удар был сильный…
– Потом, Андрей Викторович…
Из дома появился растерянный, заспанный Родя в сопровождении Якименко. Он показывал куда-то рукой, наверно, рассказывал, как обнаружил труп…
Лязгнуло железо. Это закрыли за Фимой дверцу медицинского фургона.
Перед столом Гоцмана, понурив голову, сидел Родя. За своим столом приютился Якименко, с тревогой всматривавшийся в почерневшего от горя Давида.
– Дальше…
– Дальше он не поверил, буцнул меня в челюсть, - всхлипнул Родя.
– Я снова объясняю, как глухому: «Фима, если б это был партбилет или червонец, так было б за шо думать! А это же бумажка с кое-как печатью! То мог бы сколапуцать даже каждый пионер, своими сопливыми руками!»
– И где эта накладная?
– перебил Гоцман.
– Не знаю, - покачал головой Родя.
– Он забрал с собой… Не видел.
– Дальше…
Гоцман пошарил взглядом по столу, разминая в пальцах папиросу. И тут же забыл, что ищет. Якименко, привстав, молча положил перед ним спички, Гоцман машинально кивнул, взял коробок и забыл - зачем…
– …Я вышел где-то через час, - сверлил мозг плаксивый непроспанный голос Роди.
– Собрался до ветру. Подошел к забору… Шо-то вроде как лежит… Я подошел, толкнул, смотрю - Фима!… Взялся за него - на руке липко… Так я развернулся и сюдой, до вас… Сказал дежурному…
Помолчав, Гоцман выдвинул ящик стола, выбросил на стол несколько смятых синих купюр по десять червонцев каждая. Изображенный на деньгах Ленин в овальной рамочке глянул на Родю насмешливо и презрительно.
– А это кто рисовал? Тоже не ты?
– Давид Маркович… - укоризненно протянул Родя.
– Я же так посочувствовал вашему горю… А тут какие-то триста карбованцев…
– Я ищу причину, - разлепил губы Гоцман. Родя вскинул руки к потолку: а я знаю?…
Гоцман смел фальшивые деньги в ящик. Снова наткнулся пальцами на спичечный коробок. Машинально задымил, положив на стол рядом с собой карманную закрывашку.
– За шо еще говорили с Фимой?
– За карточки эти… - Родя, поколебавшись, со вздохом достал из кармана измятые продуктовые карточки, выложил на стол.
– Он просил склеить. Сказал: «Сделай, Родя, это для друга». А я шо? Склеить - так склеил…
Мертвеющими пальцами Гоцман взял карточки, карточки Марка. Сжал зубы. В глазах все плыло, двоилось. Он закусил до боли губу.
– Конвойный!
– не своим голосом гаркнул Якименко, вскакивая.
– Выводи!…
Влетел милиционер, схватил Родю за шиворот и, испуганно оглядываясь на задыхающегося Гоцмана, выволок в коридор. Якименко, опрокинув стул, кинулся к графину, плеснул воды в стакан.
– Уйди-и-и… - из последних сил выдавил из себя Гоцман, зажимая руками рот.
– Ушел! Уже ушел, Давид Маркович…
Бледный, в испарине, капитан Леха Якименко выскочил в коридор, захлопывая дверью рвущийся наружу беспомощно-звериный вой…
Глава седьмая
В подворотне, подпирая стену, с рассеянной улыбкой на лице стоял Чекан. Покуривал, щурясь на противоположную сторону улицы. Точнее, на дверь сберкассы, возле которой только что появился преисполненный важности милиционер в белой гимнастерке. Его ладонь лежала на кобуре нагана.
– Мент подошел, - еле слышно обронил Толя Живчик. Он свернул в подворотню с улицы и наклонился к Чекану прикурить.
– Кобура не пустая. Сейчас подъедут.
– Уже подъехали, - ухмыльнулся тот. Живчик обернулся.
Скрипнули тормоза. Напротив сберкассы замер «Виллис» под тентом. Из него выпрыгнули двое работников инкассаторской службы Министерства финансов, вооруженных автоматами. Козырнув милиционеру, быстро вошли внутрь. Джип стоял с работающим мотором, водитель, держа наготове пистолет, внимательно оглядывал улицу. Щуплый носатый парень, разболтанной походочкой миновав «Виллис», окинул машину равнодушным взглядом и пренебрежительно сплюнул себе под ноги. Шофер выразительно мотнул головой - вали, мол, отсюда, нечего глядеть.
– Ну и шо мы вылезли на улицу?
– тихо бубнил Живчик, мусоля папиросу.
– Посидели бы еще пару дней на хате…
– Я без дела скучаю, - скупо обронил Чекан, не сводя глаз с «Виллиса».
Инкассаторы вышли из магазина, быстро перепрыгнули через низкий борт машины, и джип резко взял с места. Милиционер, козырнув вслед, неспешно отправился на угол.
– Двадцать пять секунд, - еле слышно произнес Чекан, бросив взгляд на часы.
– Неплохо работают.
– Угу, - согласился Живчик.
– Два ППШ, водитель не дурак с волыной и мент еще.
– Ида так и говорила…
Оба одновременно бросили папиросы и двинулись из подворотни на улицу. Щуплый носатый парень, поравнявшись с ними, убедительно запнулся носком разбитого ботинка о бровку и налетел на Чекана, как бы случайно соприкоснувшись пальцами с его карманом.
– Ой, звиняйте…
В следующий момент парень взвыл благим матом на всю улицу. Чекан неуловимым движением перехватил его руку, сжав пальцы, словно стальными тисками.
– Дядька, не надо!
– выл носатый.
– Я штаны, перепутал!!! Ой-е-ей-ей…
Вой оборвался так же резко, как и начался - Чекан закрыл пареньку рот ладонью, втолкнул в подворотню и двумя точными ударами уложил на землю. Живчик от души добавил носком сапога…
– От босота глазастая… - проскулил щуплый паренек, малость оклемавшись.
– Чего тогда карманы оттопыривал, как фраер?!
Утерев кровь, он поднялся и, убедившись, что его противников на улице нет, засеменил куда-то своей разболтанной походочкой…
…На ступеньках у центрального входа в Одесский художественный музей, в тени его знаменитого портика, строительство которого началось еще во время пребывания в Одессе Пушкина, расположились на корточках четверо блатных. Они молча смолили папироски, провожая немногочисленных прохожих ленивыми взглядами.