Чтение онлайн

Увидев замершего в дверях Кречетова, Шумяцкий обрадованно кинулся к нему:

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Виталий Егорович! Ну, вы уже видите? Вот такое происходит! Средь бела дня… Антонина Петровна, - злорадно обернулся он к певице, - за вами уже пришли!

Кречетов с улыбкой поклонился Тоне. Она, прервав танец, сделала кокетливый книксен.

– Товарищ Шумяцкий, у вас репетиция?

– Помилуй боже!
– воздел руки к потолку администратор.
– Я - и репетиция!… Я и головная боль - это таки да, это чистейшая правда…

– А что, собственно, произошло?
– поинтересовался майор у Тони.

– Они мне не платят!
– заявила певица, воинственно упирая руки в боки.

– Почему? По-моему, прекрасный голос…

– Меня уволили вместе с голосом!
– запальчиво продолжала Тоня.
– Выкинули из театра!

– Но вы же здесь!
– рассмеялся Кречетов.

– И буду здесь!… - воинственно топнула каблучком певица.
– Пока он не заплатит!

Воспользовавшись паузой, один из служителей вцепился в подол пышной Тониной юбки и потянул ее вниз. Отбившись от него веером, актриса снова грянула чечетку.

– Антонина Петровна, вы уже издеваетесь не надо мной, а таки над органами правопорядка!
– тяжело вздохнул Шумяцкий.

Кречетов подошел к столу, протянул Тоне руку и тут же получил по ней веером.

– Товарищ Шумяцкий сейчас вам заплатит, - произнес майор, глядя на актрису снизу вверх.
– Слезайте.

– Пусть сюда несут деньги!
– заявила с высоты Тоня.

Кречетов обернулся к Шумяцкому, придав лицу недоуменно-холодное выражение. Он знал, что такой вид начальства оказывает верное воздействие на подчиненных. Подействовало и на этот раз. Хотя Шумяцкий никоим образом не был подотчетен перед военной прокуратурой округа…

Пока сильно уменьшившийся в размерах администратор, горестно сопя себе под нос, гремел ключами сейфа и трагическим шепотом отсчитывал деньги, Кречетов вновь повернулся к Тоне, не спешившей слезать со стола.

– А за что же вас уволили, Антонина Петровна?

– А вот за эту песню!

– Представляете, она ее на концертах поет, - понизив голос, встрял Шумяцкий. По всему было видно, что он страшно не хочет расставаться с потрепанной пачкой червонцев.
– Позавчера выезжали на шефский концерт в рыболовецкий совхоз под Ильичевкой - спела!… Просто уму непостижимо…

– А что ж в этом плохого?
– удивился Кречетов.
– Красивая песня…

– Да вы что?!
– возмущенно замахал пачкой денег Шумяцкий.
– Это же песня женщины за два, простите, сольди! За два гроша! Буржуазное, с позволения сказать, псевдоискусство…

– Нич-чего подобного, - властно перебил Кречетов.
– Это песня… м-м… итальянских партизан. Доблестных борцов с режимом Муссолини. В ней поется… - он повернулся к Тоне и едва заметно подмигнул ей, - в ней поется о девушке-связной. Два сольди - это пароль… Вот, и потом эта девушка героически гибнет в бою под Генуей… Так что вполне себе патриотическая песня. Еще споете нам, Тоня?

– Буду я еще надрываться, - пренебрежительно фыркнула артистка.

Кречетов и Шумяцкий одновременно протянули ей руки, но она ловко спрыгнула на пол без посторонней помощи, небрежно приняла у администратора пачку купюр, не считая, запихнула в сумочку и пошла к двери, независимо стуча каблучками.

– Антонина Петровна, а расписочку?
– подал голос Шумяцкий.
– Это ж деньги!…

В открытую дверь из коридора влетел веер и шлепнулся у ног администратора. Тот растерянно поднял его.

Кречетов весело рассмеялся. Похоже, что он не зря побывал сегодня в опере. Совсем не зря.

Поднявшись по лестнице, Гоцман долго не решался постучать. Тяжело было заходить сюда, но…

Нора открыла быстро, словно ждала. В ее руке дрожала оплывшая свеча.

– А мне сказали, шо вам дали электричество, - неловко произнес Давид.

Он пошарил по драным обоям, щелкнул выключателем. Ярко вспыхнула стосвечовка под потолком. Гоцман увидел лицо Норы - с тенями под глазами, горестными морщинками в углах рта, опухшее от слез.

– Выключите, пожалуйста… Я отвыкла от яркого света.

Проклиная себя, Гоцман поспешно погасил свет.

– Вы не пришли на похороны, - произнес он, проходя за Норой на кухню.
– И на поминках вас не было… Я думал, шо-то случилось.

– Я стояла за оградой, - тихим, ускользающим голосом пояснила женщина.
– Не знала, что у Фимы столько друзей.

– Если бы не война, их было бы гораздо больше… Они замолчали. Нора молча набрала воды в чайник, зажгла примус.

– Нора… Я ничего за вас не знаю… Фима не рассказывал…

В глазах Норы промелькнул секундный испуг:

– Лучше вы расскажите о себе… Кем были ваши родители?

Гоцман смущенно усмехнулся, пожал плечами. Присел на чемодан, но тут же испуганно вскочил, нашарил под столом колченогую табуретку и не без опаски перебрался на нее.

– Ничего особенного… Батя в порту бочки катал. Смешно, правда, - еврей-грузчик?… Он сам смеялся с этого. Говорил, шо никакой еврей, кроме него, на такую работу не мог бы поступить… Во-от. Потом, в империалистическую, воевал, закончил школу прапорщиков… Ну а в Гражданскую был в Красной армии, конечно.

Давиду показалось, что лицо Норы дрогнуло. А может быть, в этом было виновато неуверенное, колеблющееся пламя свечи.

– А потом?

– Потом работал в порту… Он до войны умер. И мама тоже… Она его очень любила. Прожила после него недолго совсем.

– Фима говорил, вы раньше были моряком…

– Нам было по семнадцать… Балбесничали… Марк решил взяться за ум. Уехал в Серпухов. Там школа была для летчиков… он еще говорил, шо название красивое - школа воздушной стрельбы и бомбометания… Он потом смешно про отбор рассказывал. Сидит человек у форме. Спрашивает: водку пьешь?… Ну, случается… Но нечасто. А танцуешь?… Бывает. Голова кружится, когда танцуешь? Нет. Значит, годен… Такой отбор.

Нора улыбнулась.

– Ну а я подумал - мне куда?
– продолжал Гоцман.
– Бомбометать не очень хотелось. В мореходке - форма, кормят. Ну, пошел… А я ж до этого по морю не ходил. Вышли в первый рейс, на практику. Одесса - Новороссийск… Был такой пароход «Ленин», бывший «Симбирск»… двухтрубный… Шторм был - так, не шторм, а слегка покачивало. А я на леере всю дорогу провисел…

– Где провисели?
– с испугом спросила Нора.

– Леер - такое ограждение по борту, - объяснил Гоцман.
– На нем висят, когда… кричат до волн.