Чтение онлайн

– А вот и я!
– раздался свежий голос Тонечки. В легком летнем платье, кокетливой шляпке, надвинутой на одну бровь, и туфлях-«москвичках» она была просто очаровательна.
– Фу, какие противные цветы!… И почему все мужчины так похожи друг на друга - чуть что, сразу розы?… - Она капризно надула губки, принимая от майора пышный букет.

– А по-моему, это абсолютно ваш цветок, - парировал Кречетов.
– Вы и сами похожи на алую розу.

– Алая роза, белая роза - это что-то из древней истории, да?… Не успели пригласить девушку на свидание и уже начинаете блистать эрудицией?… - Она задорно улыбнулась.

– Рядом с вами блистать при всем желании невозможно, - улыбнулся Кречетов, - ваше сияние, Антонина Петровна, затмит решительно все… А война Алой и Белой розы - это не такая уж древняя история, как вам кажется.

Тоня взяла майора под руку.

– Во-первых, в знак особого расположения разрешаю вам звать меня Тоней и на «ты», - заявила она, - а во-вторых, после репетиции и общения с тираном Шумяцким я жутко устала и хочу есть. Только не вздумайте меня везти в ресторан на троллейбусе или трамвае, слышите?… А за что у вас орден?
– Она коснулась пальчиком ордена на кителе Кречетова.

– За образцовое выполнение важного задания командования, - строгим и одновременно таинственным тоном пояснил майор и рассмеялся.
– Ну что же, поедемте ужинать?… Дальнейшую программу обсудим в ресторане… Такси!…

На площадь очень вовремя въехал один из немногочисленных одесских таксомоторов - трофейный красавец-кабриолет «Штевер-Аркона». Кречетов махнул рукой, останавливая машину.

– Где вы будете ехать?…

– В гостиницу «Красная»!

– В «Бристоль»?
– хмуро отозвался водитель.
– Так бы и говорили…

Глаза Тони просияли - в «Красной», которую одесситы упорно продолжали величать «Бристолем», был один из лучших ресторанов города.

Двор, где жил Гоцман, давно не видел такого погрома. И устроил его, конечно же, Эммик Два Больших Расстройства, чтоб он был здоров. Внизу, на лавочке, уютно устроился дядя Ешта. А сам погром творился на галерее, опоясывающей дом. Нарядно одетый Эммик хотел, прямо скажем, немногого - всего-навсего спуститься по лестнице во двор. Но мать была с ним несогласна.

– Не пущу! Не пущу!
– клокотала тетя Песя, загораживая своим внушительным бюстом путь на лестницу.
– Шо хочешь со мной делай, а не пущу!

Эммик не щадя сил бился за свое счастье. Его вишневые глаза были полны неподдельной страсти. Белая выходная рубашка насквозь промокла от боевого пота.

– Мама, я зарежу себя ножиком!
– в отчаянии завопил Эммик, убегая в комнату. Видимо, он понял бессмысленность простого штурма и решился на военную хитрость.

– Режь!
– патетически отозвалась тетя Песя.
– Режь, делай маму сиротой!

Утирая слезы, она присела на истертые ступеньки лестницы. Из комнаты Эммика доносились грохот и звон вперемежку с воинственными криками. Пожалуй, даже ударник из оркестра, в котором играл Рудик Карузо, не смог бы понаделать такого шума.

– Давид Маркович!… - Завидя вошедшего во двор мрачного Гоцмана, тетя Песя подпрыгнула на ступеньках, как мяч, и извлекла из-за пазухи смятый листок.
– Вы посмотрите, шо он ей написал! «Рыбанька моя»! Ой, я не могу… «Рыбанька»! Давид Маркович, она ж подействовала на Эммика через свою женскую часть! Он же ж не устоял, он такой доверчивый!…

– Тетя Песя, шо вы сыну жизнь ломаете?
– заметил дядя Ешта.

– Вот уважаю вас!
– взвилась от негодования тетя Песя.
– У вас светлая голова, много повидавшая горя в этой прекрасной жизни! Но сейчас - тьфу вам под ноги! За ваше каменное сердце!

На галерее вновь показался решительно настроенный Эммик. Он раздувал ноздри и сверкал очами.

– Мама!
– завопил он, неожиданно запуская в мать поочередно двумя большими суповыми ложками.
– Я так и так уйду! Я убью тебя совсем, но я вырвусь до нее!…

С неожиданным для всех проворством он перевалил свое крупное тело через ограду галереи и брызнул к подворотне. Тетя Песя, нагнувшаяся было подобрать валявшиеся в пыли ложки, с воплем бросилась за ним.

– Кудой?! Она же красавица! Ты ей не сдался, ей же нужны только наши метры!… Она тебе обманет! Я вырву ее ноги!… Я знала ее мать, она в двадцатом году уехала с Врангелем из Крыма!…

– Эммик собрался на свиданку, - пояснил дядя Ешта Гоцману, провожая тетю Песю взглядом.

– А шо, как есть красавица?
– с трудом улыбнулся Давид.

– Не видал, - серьезно отозвался Ешта.

Глядя на него, Гоцман тоже посерьезнел. Присел рядом на скамью, устало сложив на коленях руки. Помолчали.

– Сегодня подрезали Иону и двух его корешей… - негромко произнес сосед.

– Знаю.

– Спусти по-тихому… - попросил дядя Ешта, глядя в сторону.
– Твой капитан со шрамом их переиграл. Не надо, шобы об этом много говорили… Иона по твоей наводке суетился. Люди могут не понять.

– Добро. А шо за капитана?

– Кличка Чекан, - буднично произнес дядя Ешта.
– В Одессе светился еще до войны. Потом при румынах мелькал. Ни с кем близко не сходился. Подламывал сберкассы. Вроде работает на какого-то Академика… Кто такой - не знаю.

– Через кого всплыл той Академик?
– напрягся Давид.

– Был такой мутный фраерок - Эва Радзакис… Крутил баранку инкассаторской машины. Потом исчез. До этого светился на восьмой Фонтана. Как-то под большой стакан болтанул, что в деле с Чеканом. Но тот не главный, крутит всем Академик.

– А кому это Эва сболтнул?

Но дядя Ешта, будто не услышав вопроса, задумчиво смотрел вверх, туда, где в вечернем небе чертили голуби. Где-то далеко свистели пацаны, прозвенел трамвай. С улицы доносились негодующие вопли тети Песи. Эммик отвечал издали, похоже, он был уже за квартал от нее.

– Давид Маркович, еще есть к тебе просьба… Хлопцы кровь свою пролили. Старались… Фиму не из наших кто-то тронул. Отмени ты свое слово. Не зли людей.

Гоцман взглянул на дядю Ешту сбоку - тот говорил вроде тихо, просительно, но лицо его закаменело.