Ликвидация
Шрифт:
– Пожалуйста, не надо со мной так разговаривать, - мягко улыбнулся Кречетов.
– Ах так!… А ну пошел вон!
Кречетов сильно схватил ее за запястья, притянул к себе, властно заглянул в глаза:
– Со мной. Не надо. Так. Разговаривать…
Через несколько секунд Тонечка сдалась. Капризно надула губки:
– Извини… но… но я же должна настроиться.
– Это ты меня извини, - усмехнулся Кречетов.
– Настраивайся. А я пойду.
Он поцеловал ее, подхватил с гримерного столика фуражку и вышел.
– Что вы там копаетесь?!! Я сказала, один шов, а не все платье!!!
– догнал его уже в фойе свежий голос Тонечки.
Глава двенадцатая
Двор, в котором жил Давид Гоцман, видел на своем веку всякое. Но такие вещи приключались здесь нечасто. А потому многочисленные обитатели двора высыпали из своих коммунальных обителей и с приличествующими моменту разговорами созерцали, как двое потных грузчиков волокут вверх по лестнице галереи пианино. Сзади их страховал гордый до слез Эммик с объемистым узлом на плече. Его вишневые глаза сияли от счастья.
– Эммик, это шо?
– поинтересовалась тетя Песя, наблюдая за тем, как грузчики, пыхтя, вволакивают инструмент на площадку.
– Это наше, мама, - гордо улыбнулся сын.
– Будет у комнате стоять.
– Ой, вей! Так это ж дорогая вещь…
– Начинаем жить, мама!
Тетя Песя аккуратно постучала ближайшего к ней грузчика по мокрой спине:
– Смотрите глазами! Вы ж его так пошкрябаете!
– Шо вы кудахчете, мадам?
– прохрипел грузчик.
– Та шо мы, в первый раз?
– Ставь его щас же!
– приказала тетя Песя.
– Дай проход!
Она с трудом протиснулась между пианино и перилами галереи, на ходу любовно погладив полированный бок инструмента, и деловито пощупала узел на плече Эммика. Понизив голос, шепнула:
– И где ты это взял? Ты шо, не мог принести ночью? Давид Маркович здесь…
– Успокойтесь, мама!
– счастливо всхлипнул Эммик.
– Это Циля дает за собой приданое!
– ШО?!
Только тут тетя Песя заметила спокойно стоящую у подножия лестницы мадам лет тридцати, почти не уступающую ей в объемах и жизненном опыте. На ее решительном лице было ясно написано, что она - Циля и пришла надолго.
Клокоча от ненависти, тетя Песя выхватила узел из рук сына и запустила им в пришелицу. Попала. Даже не покачнувшись, Циля невозмутимо подняла узел из пыли и отряхнула. Такая наглость вывела тетю Песю из себя настолько, что она перешла к решительным боевым действиям - кряхтя, сбежала вниз и неслабо толкнула Цилю в плечо:
– Иди отсюда, шаромыжница!
– Не трожьте ее, мама!
– со слезами в голосе воскликнул Эммик.
– Это моя жена!
– Какая здесь тебе жена?! Здесь твоя мама!!!
– правильно расставила приоритеты тетя Песя и снова повернулась к новоявленной невестке: - Иди отсюда и пианину свою забери, шоб я не видела!…
Циля, недобро глядя на свекровь, перекинула узел на левое плечо, мощной рукой молча отодвинула тетю Песю и стала подниматься по лестнице. При каждом ее шаге ступени жалобно скрипели.
– Кудой?!
– задохнулась от такой наглости тетя Песя.
– Кудой ты идешь, я тебя спрашиваю?!!
Дорогу ей загородил сын, готовый постоять за супругу. Пока они боролись внизу, Циля добралась до галереи, по пути сдвинув бедром пианино и загородив им дверь в комнату Гоцмана. В этот миг тетя Песя одолела сына и бросилась за невесткой, потрясая кулаками.
– Мама! Мама же!
– взвыл Эммик, спеша следом.
– Мы расписались, мама!…
– Ты вгоняешь маму в самый гроб и даже глубже!…
…В этот патетический момент Гоцман проснулся, так и не успев толком отдохнуть. Выйти на галерею у него не получилось - дверь подпирало пианино. Пришлось стучать в окно. Грузчик сдвинул инструмент, и Гоцман, зевающий и застегивающий на груди гимнастерку, шагнул в эпицентр бури.
– Вот штамп, смотрите!
– Эммик торжествующе потрясал своим замусоленным паспортом.
– Давид Маркович, здрасте! Скажите, я же имею право?! Нет, вы скажите, имею?! Имею!
– Он гордо распахнул перед Цилей дверь своей комнаты.
– И мы будем жить здесь!
– А? Нет, вы видели?!
– Тетя Песя, выхватив из руки сына паспорт, ткнула его Гоцману под нос.
– Поздравляю, тетя Песя, - вздохнул Давид, мельком взглянув на штамп.
– Кстати, Эммик, тебе уже паспорт пора менять… Ты ж до войны последний раз получал.
Эммик и Циля захлопнули за собой дверь так, что галерея содрогнулась. Тетя Песя, сорвавшись с места, метнулась к своей комнате и через минуту с подушкой и одеялом вломилась в дверь к сыну.
– Мама!!!
– взвыл Эммик на всю Одессу.
– У вас имеется другая комната!!!
– Я в своем доме!!!
– не менее категорично ответила тетя Песя…
Тяжело вздохнув, Гоцман облокотился на перила, с досадой сплюнул во двор, размял пальцами «Герцеговину Флор» из кречетовской пачки. Вот и выспись тут, попробуй…
Аборигены тем временем деловито щупали пианино и со знанием дела сравнивали достоинства ленинградской марки «Красный Октябрь» и трофейного «Циммермана». Ворковал патефон, гундосило последние известия радио. Из полуоткрытых дверей вырывалось дружное гудение примусов. Гоцман принюхался - кто-то жарил на маргарине бычков…
Он еще раз сплюнул и поймал приветливый взгляд дяди Ешты.
– Добрый вечер, Давид Маркович…
– Добрый, добрый, - проворчал Гоцман в ответ.
– Скажете тоже - добрый…
В коридоре УГРО, несмотря на воскресный день, снова было полно народу и толкотня хуже, чем на Привозе. Только что семечками не торговали. Запаренные конвоиры зло покрикивали на задержанных - на сей раз было их человек десять. Леха Якименко недобро глядел на это скопище и, по-видимому, уже не соображал от усталости, кто он и где находится.
«А ведь у него залысины, - почему-то подумал Гоцман, глядя на подчиненного.
– Елки-палки, ведь молодой еще пацан».
– Запарился, Леша?- поинтересовался он, хлопая капитана по плечу.
– Откуда эти?
Якименко вздрогнул, взгляд его стал осмысленным.
– Запарился, Давид Маркович, врать не буду. А хлопцы - с родной до боли Пересыпи.
– Шо на этот раз?… Меня Омельянчук нашел, говорит - плюй на воскресенье, есть дела…
– А то же, шо и в остальные. Пять ТТ в смазке, номера сбиты. Ну и до кучи «штайр» и два обреза…