Чтение онлайн

– Что с ним?

– Видимо, порвали селезенку, - озабоченно проговорил Арсенин.
– Если так, то потребуется операция… А кто его так?

– Виталий… погорячился. Когда он сможет говорить?

– Не знаю, - снова пожал плечами Арсенин, без всякой симпатии взглянув на Кречетова.
– Сделаю, что смогу.

Гоцман выглянул в коридор, окликнул конвойного. Лужов, преданно глядя на начальника, притопнул в дверях сапогами.

– Задержанного - ко мне.
– Арсенин кивнул на Охрятина.

Четко козырнув, Лужов деловито схватил бесчувственное тело товарища за руку и поволок его по полу.

– Отставить!… - вспылил Арсенин.
– Немедленно санитаров!

В дверях конвоир посторонился, пропуская Довжика и Тишака. Гоцман на миг крепко закрыл воспаленные веки, помассировал их пальцами. Потом безнадежно уставился на подчиненных.

– Ну шо?

– Пусто, - развел руками Довжик.

– А у нас хоть отбавляй, - грустно ухмыльнулся Гоцман.
– Якименко где?

– Они в дежурке с Саней решили чайку перехватить. Саня вчера на Привозе достал английский, ленд-лизовский…

Вошел Кречетов, и по его виноватому виду Гоцман понял, что его попытка установить истину посредством тщательного осмотра места преступления успехом тоже не увенчалась.

– Подобьем бабки… - Гоцман, не скрывая раздражения, глянул на возящегося с Охрятиным врача, но сдержал себя.
– Подобьем бабки. Имеем три версии убийства Роди. Самоубийство - маловероятно. Убийство конвойным Охрятиным - вариант. Убийство третьим лицом - тоже вариант… Был телефонный звонок - раз! Охрятин утверждает, шо никуда не отходил - два! Пропал шнурок - три! И откуда взялся этот третий - лично я не понимаю, хоть и не дурак. То - четыре… Вот такая картина маслом.

– Може, врет Охрятин?
– робко предположил Тишак.

– Возможно, - задумчиво отозвался Гоцман.
– Но когда мы с Виталием подходили к шкафу, он был спокоен. Вот беда какая!… Как селедка, спокоен. И даже заскучавши.

– Если шнурок на полу валялся, мог прилепиться к чьему-нибудь сапогу, - негромко вставил Довжик.

Гоцман одобрительно взглянул на него:

– Это верно. Надо обыскать все здание…

В коридоре раздался топот, дверь распахнулась в очередной раз. На пороге появился запаренный Якименко:

– Давид Маркович, двойное убийство на Большой Арнаутской! Огнестрел!…

– Поехали, - обреченно кивнул Гоцман и обернулся к Кречетову: - Виталий, а ты возьми дежурного и обыщи все здание…

Оперативники гурьбой устремились к выходу. Сам Давид задержался в дверях, кивнул на Охрятина:

– Ты, Виталий, этому… парню селезенку порвал. Где такой ухватке обучился?

– На фронте в паре со смершевцами доводилось работать, - угрюмо буркнул майор, не поднимая глаз.
– Они и обучили кое-чему.

– Здесь не фронт, Виталий, - серьезно произнес Гоцман, нахлобучивая кепку.
– Отвыкай.

День был в самом разгаре. Несколько красивых, словно написанных акварелью кучевых облаков косо висели над морем где-то в стороне, еще недавно такой враждебной, а теперь вовсю строившей у себя народное хозяйство Румынии. Далеко-далеко к небу тянулся тонкий пароходный дымок. Суматошно орали чайки, ссорясь из-за найденной на берегу скумбрии. Ветерок колыхал натянутые для просушки сети.

Сенька Шалый переводил взгляд с одного лица на другое. И нельзя сказать, что ему было страшно, потому что страшно уже было раньше. А сейчас было - ужасно. И потому, что был упоительный южный день, когда надо бы гулять в обнимку с теплой ласковой девушкой, есть вишни, сливы, абрикосы и ранние персики, пить холодное пиво, встречаться с друзьями. И потому, что люди, которые неспешно доставали из карманов пиджаков и штанов оружие, готовились его, Сеньку, убить.

Один из них вынул из-за пазухи трофейный кинжал с гравировкой на клинке «Все для Германии», неторопливо разрезал стягивавшие Сенькины руки веревки. На запястьях остались красные рубцы. Шалый непроизвольно потер их руками и так же непроизвольно вскрикнул - бандит слегка уколол его острием кинжала в живот.

– Бежи, - скрипнул бандит, пряча кинжал и извлекая из глубокого, обшитого внутри кожей кармана «вальтер».

– Пацаны, - дрожащим голосом проговорил Сенька, не зная, на кого смотреть.
– Я же честный вор! Я…

Бандит, освободивший ему руки, молча вскинул пистолет, и пуля взбила фонтанчик песка у левой ступни Сеньки. Задохнувшись от ужаса, он непроизвольно отпрыгнул метра на два и, петляя, бросился прочь, к сетям, развешанным на утесе.

А бандиты неспешно, переговариваясь, шли за ним, время от времени по очереди стреляя - не в Сеньку, а целясь так, чтобы пули ложились совсем рядом с ним. Самый цимес заключался как раз в том, чтобы до поры до времени не задеть беспомощную жертву. Шалый метался по пустынному берегу, как затравленный заяц.

Чья-то пуля чиркнула по его левой руке ниже локтя. Рукав Сенькиной гимнастерки стал темным от крови. Он еще лихорадочнее запрыгал по пляжу, уклоняясь от беспощадно-издевательского кольца пуль.

Чекан и Толя Живчик, не принимавшие участия в травле, сидели на склоне напротив утеса с сетями. Живчик покуривал, Чекан с удовольствием вдыхал свежий морской воздух.

– Новое развлечение?
– усмехнулся он, кивая на пляж, где метался раненый Сенька.

– Он тебя выдал… - закашлялся Живчик, поперхнувшись дымом.
– Должен ответить.

– Кто сказал?

– Он знал, где ты живешь…

Чекан пожал плечами, сорвал травинку, размял ее в пальцах.

– Тот полицай, Рыбоглазый, тоже знал. И ты знаешь. Может сразу и с тобой разобраться?…

– Нет, он, - не обратив внимания на иронию, покачал головой Живчик.- Я сразу понял. Когда ты вышел, он сразу в мотор полез. И копался там, пока ты свет в квартире не зажег…

– Что ж ты его сразу не прижал?

– Думал, правда с мотором что-то.

Выстрелы с побережья доносились все чаще. А Сенька дышал все тяжелее и метался все медленнее. Пули уже несколько раз задели его по касательной. Наконец кто-то сплоховал - попал ему в ногу выше колена. Вскрикнув, Шалый рухнул на песок, зажимая рану руками.

– Шо ж ты творишь, ирод!
– заорали наперебой охотники.
– Всю вещь завалил…

– Только все началось!…

– Все, Васька, на дело с тобой больше не хожу! Ты и там не туда шмальнешь!…

Завывая от боли, Сенька из последних сил приподнялся на руках и пополз в сторону моря. В глазах у него двоилось, руки подгибались. По песку тянулась широкая кровавая полоса.