Чтение онлайн

–  Так вы же хорошо учились!

–  Чего-то ему всё равно всегда не хватало. Я на это аутодафе шёл со сжимающимся сердцем. Отец был непререкаемым авторитетом. Не только для своей семьи. У него родственников не осталось после того, как родной брат погиб на войне, но вся многочисленная родня матери шла к нему за советом. Он им был как бы духовником. Даже тем, кто был старше его по возрасту. Конечно, какие-то библейские истины он в нас вложил - не укради, уважай старших, - и истины эти поддерживались окружавшей нас средой, общим строем жизни. Всё остальное было почерпнуто из книг. В наше время, слава богу, телевизора не было, вот дети книжки-то и читали. Хорошие достать было трудно, надо было долго ждать своей очереди в библиотеке. А мне было невмоготу, я хотел прочесть побыстрее и поэтому ходил в читальный зал. Каждый день после школы. Часа на три-четыре. Благо он был как раз по дороге из школы домой.

–  Когда же вы уроки делали?

–  Вечером. Мне всё давалось относительно легко, так что уроки не занимали много времени. А по выходным к книгам добавлялось кино. В моём детстве новые фильмы выходили редко, не чаще, чем раз в месяц. Когда подрос, можно было уже чуть не каждую неделю на новый фильм идти. Я не пропускал ни одного. Это было молодое послесталинское кино, совсем не похожее на то, что снимали до войны. Оно очень отличалось от "Чапаева", "Ленина в Октябре", "Кубанских казаков". В кино пришли Чухрай, Басов, Ростоцкий, новые молодые актёры - Рыбников, Ларионова, Макагонова. Первой ласточкой была картина по Аркадию Гайдару - "Школа мужества". Снимали её Басов и Корчагин, там играл Лёня Харитонов. Это был первый прорыв. Потом уже "Земля и люди" и "Дело было в Пенькове" Ростоцкого, "Весна на Заречной улице" Хуциева. Другой мир нам открывался, и это был удивительный мир.

–  Книги и кино как-то соотносились для вас с повседневной жизнью?

–  Уже во взрослой жизни обнаружил, что я очень книжный человек. Реальную жизнь я не очень понимал и подходил к ней с теми мерками, которые почерпнул из книг и фильмов. Я был непримиримым максималистом, готовым при любом несовпадении реальности с книжными принципами воскликнуть: это же неправильно, так быть не должно!

–  И как вы с этим жили?

–  Конечно, это очень мешало поначалу. Но такая прививка справедливости и честности человеку просто необходима в юности. Чтобы хоть что-то от неё осталось в дальнейшей жизни.

–  В вас осталось?

–  Думаю, да. В противном случае я снимал бы совсем другое кино.

–  Есть у Высоцкого строчка про "нужные книги", которые следует прочесть в детстве. Какими они были для вас?

–  Сначала были Дюма, Жюль Верн, Купер, потом пошли книги более глубокие. На моё счастье, в меня встроен какой-то механизм, позволяющий отличать талантливое от не очень талантливого. Лет в четырнадцать я влюбился в Гоголя, которого я до сих пор считаю одной из высочайших вершин русской литературы. Так же, как и Чехова. А вот Леонидом Андреевым так увлечься и не смог. Более всего я ценю писателей с обострённым чувством слова - Бунина, Платонова, Набокова. В поэзии моя первая и на всю жизнь любовь - Маяковский, и меня бесит, что его как-то тихо и целенаправленно выдавливают из общепризнанной на сегодняшний день обоймы больших русских поэтов. Туда даже Есенина, без которого русскую поэзию и представить себе невозможно, не очень охотно включают.

–  И кто же в этой обойме?

–  Этот "джентльменский набор" известен - Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Бродский. Даже Цветаева там не помещается. Я уже не говорю о Твардовском, Заболоцком, Симонове.

–  А как у вас складывались отношения со "школьными классиками"?

–  У Достоевского никогда не мог осилить больше двадцати страниц за раз. Нарастало раздражение от тех самых психологизмов, которые так восхищают в нём читателя, особенно западного. Женщины его кажутся мне персонажами насквозь искусственными. От всех этих "а вот ручку-то я вам и не поцелую", переходящих из романа в роман, я просто на стену готов лезть. Это не мой писатель. Самым любимым автором был и остаётся Герцен: обширнейший ум, блестящее владение стилем, "бездна", как он любил выражаться, юмора. "Былое и думы" могу перечитывать бесконечно. Рискну заявить - это лучшее, что было написано на русском языке.

–  Вы "Берег утопии" в РАМТе смотрели? Том Стоппард в своей трилогии Герцена в качестве одного из главных действующих лиц вывел.

–  Я боюсь идти на этот спектакль. Не хочу разочароваться. У меня свой Герцен, и я не хочу, чтобы кто-то или что-то корректировало этот образ у меня в душе.

–  В детстве вы читали много, а как сейчас?

–  Как известно, люди с возрастом отходят от художественной литературы, переключаются на мемуары, переписку великих людей, исторические труды, публицистику. Я в этом смысле не исключение. Однако стараюсь следить за развитием современной литературы хотя бы потому, что надеюсь встретиться с писателем, которого мне захочется экранизировать. Поэтому, заходя в магазин, покупаю сразу книг по десять. Но в современной литературе найти что-то близкое своему мироощущению удаётся очень редко. Самое яркое впечатление за последнее время - "Учебник рисования" Максима Кантора, превосходного художника, который и писателем оказался блестящим. Я увидел в нём собеседника - очень умного, глубокого, саркастичного. Его анализ сегодняшней жизни творческой интеллигенции показался мне чрезвычайно точным и очень смешным. Поражён, что эта книга-событие не оказалась ни в коротких, ни в длинных списках многочисленных наших литературных премий. Там по-прежнему распределяют награды по принципу свой-чужой. Конкурентов сегодня не хают, опасаясь привлечь к ним внимание. Их просто замалчивают.

–  Когда вы стали студентом Школы-студии МХАТ, к книгам и кино прибавились спектакли. А сейчас вы в театр ходите?

–  Мне кажется, что театр сейчас в России в более творческом, динамичном состоянии, чем кино. Там начинает происходить немало интересного, появляются неординарные личности.

–  Например?

–  Ярчайшая фигура - канадский режиссёр Робер Лепаж. Он и на нынешний Чеховский фестиваль привёз свой новый спектакль, очень хороший, а те, которые он показывал на предыдущем фестивале - "Проект "Андерсен" и "Обратная сторона луны", - подвигли меня к очень серьёзным размышлениям. Он нащупал какие-то новые формы драматургии, новые формы театра. В его спектаклях дышит жизнь. Наверное, такие же ощущения испытывали на "Чайке" и "Трёх сёстрах" зрители Московского художественного театра в период его зарождения.

–  А в кино что-нибудь произвело на вас аналогичное впечатление?

–  Кино сейчас переживает кризис в квадрате. Есть кризис самого кинематографа как вида искусства. Где-то в 70-х годах был выбран неверный вектор, когда кинематограф постепенно стал превращаться в аттракцион. Это направление на первых порах подтверждалось материальными сборами. Отсюда произошло техническое переоснащение современного кинематографа. Но неожиданно выяснилось, что в результате этой революции в современном зрительном зале, напичканном сложнейшей акустической техникой, как-то неловко смотреть "Восемь с половиной", "Девять дней одного года", "Пепел и алмаз". Эффектно там может смотреться только то, что связано с криками, взрывами, космическими битвами. По большому счёту кинематограф вернулся к балагану, из которого он, собственно говоря, когда-то и вырос. Признаются большими актёрами какие-то личности, пришедшие из физкультуры. О них всерьёз рассуждают, пишут книги. В этом кино трудно найти связь с высокой литературой, благодаря которой и состоялись великие фильмы, которые мы знаем. Есть ощущение, что произойдёт расслоение зрителя на массового и индивидуального. Последний будет смотреть интеллектуальное кино дома на DVD или в небольших клубных залах. Фильмы, рассчитанные на массового зрителя, очень мощно сделаны, там жутко много технических новшеств. Стомиллионные бюджеты освоены полностью. Я сам снимался в "Дозорах" и не без восхищения смотрю на новое поколение, владеющее этой техникой. Впрочем, оно не без восхищения смотрит и на меня, спрашивая с некоторым придыханием, как делались "Любовь и голуби" и "Москва слезам не верит", когда такой техники не было. Второй кризис - это собственно кризис страны. Мы не можем предъявить зрителю некую формулу нашей современности, а искусство непременно должно этим заниматься, иначе оно будет бессмысленным. Как говорил Виктор Шкловский, в искусстве дерево должно быть более деревянным, чем в природе. Понимание жизни должно быть не на уровне рассуждений на кухне, а на уровне выкристаллизованных идей. Увы, попыток таких не предпринимается. Почему меня так взяла за живое книга Кантора? Я столкнулся с человеком, который думает о смысле жизни, для чего мы родились и куда идём. Молодое поколение не задумывается.

–  Может, им и так хорошо?

–  Мне кажется, что в обычной жизни такие мысли и им приходят в голову. Но стало неприлично выносить свои размышления по этому поводу на суд людской, выходить к людям с некой декларацией.

–  То есть кредо лучше спрятать?

–  И как можно дальше. Не вижу я твёрдых убеждений, не вижу человека, вставшего за кафедру и обратившегося к миллионам. Потеряна адресность творчества. Когда мы учились, нам говорили: вы получили профессию, которая вам даёт возможность обратиться к миллионам людей, высказав то, что вы считаете необходимым. Конечно, и в то время подавляющему большинству сказать было нечего. Но были и столпы, мастера старого кино, глубокие, умнейшие люди - Герасимов, Ромм, Пырьев. О них вспоминают как об утёсах, возвышавшихся над общей гладью. Я не могу сейчас выделить властителей дум, даже тех, кто предпринимает хотя бы такую попытку. В театре это ещё есть. Есть Някрошюс, Лепаж, Фоменко - люди, которые пришли, чтобы что-то сказать. А в кино я вижу соревнование - кто больше собрал зрителей и кто какой фестивальный приз получил. Недаром в российском кинематографе режиссёр становится второстепенной фигурой.

–  Мы идём от режиссёрского кино к продюсерскому?

–  Да. Продюсер на свой проект нанимает всех, включая и режиссёра с оператором. Раньше это было прерогативой режиссёра. С оператором и художником они вместе, шаг за шагом придумывали картину. А сейчас режиссёр превратился в "снимальщика". В телевизионном кино продюсер до последнего момента понятия не имеет, кто будет снимать. И для него это в порядке вещей, ведь он всё уже решил сам: выбрал натуру, где подешевле, актёров, что попроще. А режиссёр должен только прочесть сценарий за пару дней и уложиться в смету.

–  Способно ли кино вновь стать властителем дум?

–  Это будет длительный процесс. Я в своей жизни наблюдал немало различных кризисов. В 50-х театр объявили умирающим, когда его сильно потеснил кинематограф. Мой учитель Михаил Ильич Ромм даже написал статью "Поглядим на дорогу", где назвал театр обречённым искусством, исходя из того, что при коммунизме не может быть избранных, которые посмотрели спектакль, и тех, кто этого не смог сделать. А кино доступно всем и везде. Очень умный человек высказал не очень умную мысль, но театралов она очень задела. Киношники были с ним согласны. В фильме "Москва слезам не верит" даже эпизод такой есть