Чтение онлайн

Не бог, не царь, не человек,

не соловей-разбойник,

но червь, растянутый, как век,

и тощий, как любовник.

На правах «сына», угодившего в кривозеркалье иной эпохи, я пробовал растолковать «отцу» причину вынужденного превосходства червей над всеми другими воплощениями. Не знаю, услышал ли он меня? Но свою книгу избранного «Аксиома самоиска» подписал так: «Дорогому Юре – с сердечной и звёзд­ной близостью». Насчёт «звёздной близости» – странная правда. Ещё до того, как вкусить его метафору «Сирень, как пудель, мне в щёки лижется», я выдал: «Сирень неистово залает – я только ноздри округлю». В 1990-м у меня в Перми вышла книга «Прости, Леонардо!». Я вручил её «отцу». Там есть стихотворение «Возвращение к цветам». Потом, в одном из новых его сборников, наткнулся на поэму «Возвратитесь в цветы». Стало быть, «отец» прочитал «сына»…

И вот теперь по просьбе вдовы поэта, испугавшейся интернет-разночтений, по которым похороны должны состояться то в Переделкине, то на Новодевичьем кладбище, я пишу, во-первых, о дате их – 4 июня, во-вторых, о месте – это Новодевичье. Похолодевшими пальцами выкорябываю сразу три объявления: одно – чтобы вывесить в старом корпусе Дома творчества, другое – в новом, третье – на отысканной дежурной администраторшей картонке (чтобы покрупнее можно вывести буквы) – где-нибудь у ворот Переделкинского кладбища.

Буквы не слушаются, не располагаются равномерно, один фломастер выдыхается, ищу другой, чувствую, как переклинивает мою орфографическую моторику. Спрашиваю у дежурной, чего никогда бы не позволил себе ранее (всё-таки имею дело со словом), как пишется «на Новодевичьем» – через мягкий знак или?..

Клея и скотча в арсенале Дома творчества не оказывается. Медсестра Валентина выдаёт мне медицинский пластырь, чтобы приклеить объявление. Попутно рассказывает: ещё недавно была у Вознесенского на даче – делала процедуры, и он, рассматривавший до этого веер фотоснимков, попросил её помочь «разложить их по теме».

Поэт улиц

В те дни все столичные газеты набухали крупными заголовками о его кончине. Мой друг, московский кинорежиссёр и поэт Сергей Князев, обратил внимание на один из них – в метро кто-то развернул газету: «Прими, Господь, поэта улиц и со святыми упокой!»

«Поэт улиц»… Не абсолютно, но близко. Помните у Маяковского: «Улица корчится безъязыкая – ей нечем кричать и разговаривать»? А припоминаете, как раннего Вознесенского, автора «Треугольной груши», упрекали в авангардизме, зауми и «недосягаемости для масс»? Прошло время, и улица заговорила его языком. Он дал ей язык, хотя и немало у неё позаимствовал. И стал вдруг не только досягаем, но едва ли не прост. И вот улица поёт: «Плачет девочка в автомате…», «Барабан был плох, барабанщик – бог…», «Ты меня на рассвете разбудишь…»

Мне рассказывал Иосиф Раскин, автор «Энциклопедии хулиганствующего ортодокса» и частый паломник поэтических вечеров Вознесенского:

– Однажды при нём я прочитал в неком кругу его стихотворение «Бьёт женщина». Женщинам понравилось. Однако, как я убедился, никто из них этой вещи доселе не читал и не слышал. «Как же так? – спросил я Вознесенского. – Они не знают этого замечательного вашего стихотворения!» На что он ответил: «Зато они знают «Миллион, миллион, миллион алых роз…»

В ответе – мягкая усмешка. Конечно, Андрей Вознесенский стал не только «поэтом улиц», хотя когда-то полушутливо признался: «Грешен, люблю цыганщину!» Да, если улица начнёт сейчас раскрывать книги «своего поэта», она там отыщет немало собственных слов и словечек, даже целые речевые обороты, в том числе не самые подходящие, предположим, для зала имени Чайковского, где он любил выступать. Но если она будет заглядывать дальше, то увидит, кроме своего зеркального, и зазеркальное отражение. В день похорон А.А., ранним утром, на мой мобильный пришла sms-строфа:

Здесь живу, где подыхает живность.

Надо делать что-то – не тужить.

Жизнь моя в итоге не сложилась.

У народа не сложилась жизнь.

И подпись: А. Вознесенский.

Сначала холодок пробежал по позвоночнику. Потом всё-таки я определил по исходящему номеру – это прислал один из моих московских друзей. Затем подумал: «Чем вам не зазеркальный ответ про «поэта улиц»? Разве жизнь у народа сложилась? И разве жизнь поэта может сложиться, если «у народа не сложилась жизнь»?

Только голос

Он, чей голос заставлял замирать зал Политехнического и стадион в Лужниках, сам поведал о своей главной трагедии в стихотворении «Теряю голос»:

В праве на голос отказано мне.

Бьют по колёсам,

чтоб хоть один в голосистой стране

был безголосым.

…………………………………………

Веру наивную не верну.

Жизнь раскололась.

Ржёт вся страна, потеряв всю страну.

Я ж – только голос…

И всё-таки – не только. Сегодня немало говорят и пишут, какую в последние годы боль причиняло ему каждое движение. Тем неизмеримее самообладание Вознесенского, которому я был очевидец. Мы виделись в 2007-м, в кафе гостиницы «Рэдиссон-Славянская». Присутствие недуга было ощутимо и тогда, но в 2008-м, когда, пропустив меня вглубь, дверь в их переделкинский сад отворилась, поэта вела, придерживая под руку, Оза. Вдруг А.А. увидел меня. Я заметил её недоумение, граничащее едва ли не с испугом, когда он отстранил Озу и двинулся без поддержки. Сам.

Я поразился: навстречу мне шёл… подросток. Не в смысле угловатости или порывистости движений – так высушила его болезнь. Потом, когда А.А. погрузится в пластиковое кресло, установленное у дачи, то, слушая меня, он будет болтать ногой, как это делают непоседливые дети. Я замечу: везде – и в саду у беседки, и особенно по перилам крыльца, ведущего в дом, точно вокруг были сплошные потайные дверцы, привинчены никелированные ручки… Куда эти дверцы вели?

«Не моя чашка чаю», – обронил он однажды о Бродском. И не моя. Давайте прикинем: кого родил Иосиф? Гигантское количество унылых бродскофилов. Исключением быть может 19-летний и в том же возрасте ушедший москвич Илья Тюрин, преодолевший Бродского прививкою традиции русской философской лирики.

Теперь давайте загибать пальцы, кого родил Андрей? Петра Вегина, Романа Солнцева, Леонида Губанова, Сергея Мнацаканяна, Алексея Парщикова, Александра Ерёменко, Юрия Арабова, Алексея Прийму, Александра Ткаченко, Бориса Викторова, Константина Кедрова, Нину Искренко, Алину Витухновскую, да и вашего покорного слугу. Это – только навскидку. Если заняться вычислением, список будет очень внушительным.

Конечно, тут возникнет немало протестных оговорок (и они будут справедливы), однако неизбежно признание: поэзия Вознесенского, кто бы и как бы ни пытался уценивать её и прежде, и сейчас, сообщила русскому языку такой дрожжевой градус, что последующую брагу, подчас не ведая о её происхождении, черпают ныне и попивают многие жаждолюбцы стиха. Ветвь Вознесенского плодоносит – «…намокшая воробышком сиреневая ветвь». И процитированный здесь Пастернак эту ветвь только поддерживает всем своим мощным стволом.

Страшный нос

Помню, в начале 90-х позвонил ему из Перми в Переделкино.

– Откуда вы звоните? – почему-то (как я потом понял, обескураженно) переспросил он.

– Из Перми…

И вдруг – в ответ удивлённо-ужаснувшееся:

– Откуда? Из тюрьмы?!

Ослышка была гениальной, если учесть, что Пермь и прежде, да и теперь – средоточие всякого рода колючих периметров – от вчерашних политзон до особого «Белого лебедя» и лагерей общего режима… Места-то ещё со времён Бориса Годунова ссыльные.