Чтение онлайн

Оказалось, авторы фильма тоже «думали о публике» и тоже «тщательно выбирали», что читать Е. Миронову от имени Достоевского. Но «выбрали» они текст на потребу тех зрителей, кому, быть может, очень хочется, чтобы главный русский писатель выглядел как гадкий стареющий эротоман, который рвётся разделить свои тёмные вожделения и тайные пороки с приличными дамами, пришедшими на литературные чтения в пользу учащейся молодёжи.

Нет, обманул мои ожидания режиссёр. Он ведь обещал не только «убрать бронзу» с памятника, но и рассказать о том, «как что-то из жизни писателя перекочёвывает в его произведения». А показал совсем другое – как ловко и с какой готовностью будущие поступки героев-убийц репетирует автор в своём личном пространстве.

Ну не бросался с большим садовым ножиком путешествующий по Италии в 1863году Достоевский на свою неверную возлюбленную Аполлинарию Суслову, не прятал холодное оружие во внутреннем кармане пальто – в фильме нож предательски падает на пол, когда распалённый страстью Фёдор Михайлович, не терпящий, чтобы женщины отказывали ему в привычных ласках, всё-таки добивается своего. Может быть, авторы «неизвестного Достоевского» не знали, что тем летом Суслова как раз начала вести дневник («Годы близости с Достоевским»), где подробно фиксировала все перипетии своих любовных отношений, в том числе и с Ф.М., и уж непременно, имея множество претензий к нему, занесла бы в блокнот историю с ножом. Но никогда Достоевский не держал в руках садовый нож с убийственной целью и не «перекочёвывал» этот опасный предмет из жизни писателя в его творчество. Нож появится только через несколько лет – и это будет смертельное оружие купца Парфёна Рогожина («Идиот»), которым он едва не зарежет своего крестового брата Льва Мышкина, а потом ударом в сердце убьёт Настасью Филипповну.

Недавно, отвечая очередному интервьюеру, В. Хотиненко объявил, что не будет следить за оценками, которые дадут фильму биографы Достоевского, – дескать, они и между собой постоянно спорят. Смею заметить: да, у биографов есть темы для дискуссий, есть соперничающие версии, но они уважают бесспорные факты. Не лечил доктор С. Яновский (при всём уважении к артисту Д. Певцову) Марию Дмитриевну – её лечил зять Достоевского, муж его младшей сестры Веры доктор А. Иванов. Не делился (и не мог делиться!) Достоевский с Тургеневым своими сокровенными переживаниями – о том, как на каторге вместе с товарищами своими, «несчастненькими и солдатиками, ощутил себя русским, желал успеха оружию русскому»: Ф.М. писал об этом в 1870году другу Аполлону Майкову. Не бросал Тургенев в лицо Достоевскому при встрече с ним в Баден-Бадене и в присутствии его молодой супруги обвинений в преступном педофильском прошлом – писатели действительно спорили, но не о тёмных похождениях Ф.М. (которых не было!), а о судьбах России и Европы. Не относил Достоевский рукопись «Игрока» полицейскому приставу для передачи издателю Ф. Стелловскому вместе с Н. Страховым, а отнёс её сам, по совету знакомого мирового судьи. Не жене были адресованы признания Достоевского о замысле романа с «положительно прекрасным» героем, а племяннице Соне. Не с женой обсуждал писатель проблему доноса на террористов, а с издателем «Нового времени» А. Сувориным. Не ездила весной 1871года Анна Григорьевна искать мужа, застрявшего в игорных залах Висбадена, а безвыездно сидела в Дрездене с маленькой дочкой Любой и ежедневно высылала незадачливому игроку денежные переводы. Никогда не хотела шестидесятница А. Суслова стать цареубийцей, а мечтала учить русских деревенских мужиков грамоте.

Таких бесспорностей, больших и малых, которыми пренебрегли авторы фильма, оклеветав почти всех его персонажей, многие десятки. Поражает даже сокращённый их перечень: зачем нужно было почти в каждом эпизоде картины игнорировать правду? Зачем нужно было поминутно, чуть ли не покадрово, мешать правду с ложью? Допустим, сериалу не хватило лишних трёх минут, чтобы показать истинные обстоятельства казни петрашевцев, но зачем понадобилось с изумляющим избытком раскатывать историю невинного флирта (а больше ничего и не было!) актрисы А. Шуберт, жены Яновского, с Достоевским? Зачем нужно было целую серию заставлять героя сражаться с предательской рулеткой – будто от времени пребывания съёмочной группы в европейских казино напрямую зависело раскрытие образа игрока? Зачем нужно было провоцировать героя на резкие идеологические выкрики, вырванные из контекста, адресованные не тем, кому они предназначались, сказанные не там, где они на самом деле произносились, отчего смысл сказанного приобретал почти анекдотический смысл?

Подлинный, то есть известный, Достоевский остался не востребован создателями сериала, сотворившими нелепый перевёртыш. Говорить в этом случае об отдельных актёрских удачах, операторских находках, о дивных пейзажах или натурализме каторжных сцен как-то даже и неловко.

Что же остаётся от семи часов просмотра? Ответ несложный: портрет Достоевского кисти В. Перова; чтение пушкинского «Пророка» в зале Благородного собрания; вдохновение писателя, когда он диктует сцены из «Игрока». То несомненное, чему не смогли помешать ни нарочито недобрый сценарий, ни ошеломительно пустой режиссёрский замысел.

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,5 Проголосовало: 15 чел. 12345

Комментарии: 02.06.2011 11:50:20 - Ефим Суббота пишет:

Ну что тут скажешь? Очередная пошлость от автора "Штрафбата" Володарского и режиссера Хотитенко, снявшего дикий комикс "1612". Разве что-то другое они могли "сварить", кроме очередного "мыла"?

ТелевЕдение

Гений – тайна не личная

Игорь ВОЛГИН

Вольно тем, кто именует себя специалистами по Достоевскому, тешиться мыслью, что именно они обладают монополией на его толкования. К счастью, их «предмет» принадлежит всем. В том числе сценаристам, актёрам и режиссёрам. Такова уж его планида.

Но, с другой стороны, мыслимо ли воспроизвести средствами искусства личность творца – того, кто уже запечатлел себя в акте творения? Никому не придёт в голову ещё раз создавать шедевры, однажды уже созданные Шекспиром, Рафаэлем, Толстым; однако попытка воссоздать самих Шекспира, Рафаэля и Толстого вовсе не покажется безумной.

Конечно, у М. Булгакова достало бы творческой смелости в «Последних днях Пушкина» вывести на сцену главного героя (ведь дерзнул же он изобразить Сталина в «Батуме»!). Но у него хватило творческой интуиции не сделать этого.

«Достоевский» – художественная, а не документальная лента. Поэтому вместе с большинством телезрителей «не заметим» многочисленные несуразности, неточности, хронологические сбои и т.д. Ибо игра (тем более игра Евгения Миронова!) стоит свеч.

Следует, однако, договориться о жанре. Если мы имеем дело с картиной, созданной «по мотивам» жизни Достоевского (как, например, роман нобелевского лауреата Дж. Кутзее «Осень в Петербурге», где нет вообще ни одного достоверного факта, но зато присутствует дух), – это одно. Если же это всё-таки биографический сериал (на что претендует обсуждаемая работа), – тут дело совсем другое. Тогда «мешок», надеваемый на голову Достоевского (чего быть не могло, так как он стоял во второй тройке ещё не привязанных к столбам и ужаса на его долю и так хватало), можно приравнять к такой, скажем, версии: смертельная дуэль Пушкина, ради пущей зрелищности изображаемая на шпагах. Биографии Пушкина и Достоевского – не просто «жизнь замечательных людей»: без их личных судеб Россия была бы иной.

Опыт нынешнего сериала убеждает в том, что даже такой блестящий комплот, как талантливый режиссёр В. Хотиненко, изумительный актёр Е. Миронов и великий русский писатель Ф. Достоевский, не в силах одолеть ущербности предложенного сценария.

Миронов великолепен. Как замечательны, на мой взгляд, исполнительницы женских ролей (Марьи Дмитриевны – Чулпан Хаматова и Анны Григорьевны – Алла Юганова). Сокровенная жизнь мироновского Достоевского, столь мощно проступающая в его глазах, в «мимике и жесте», заставляет зрителя почувствовать, что здесь действительно «дышит почва и судьба». Но порой актёру нечего (и даже некого) играть. Особенно когда он произносит речи, которые вложил в его уста сценарист. Все эти политические пошлости (о Герцене, либерализме, о революции и т.д., и т.п.) как будто бы взяты напрокат – только с обратным знаком – из нашей бессмертной ленинианы. Да и сам Достоевский, согласно сценарию, испечённому по всем правилам новейшей сентиментально-эротической школы, едва ли не «самый человечный человек», одержимый, однако, известными комплексами. Устаревшее мнение национального поэта, что «никто не должен быть принят в нашу спальню», с блеском опровергается жгучими сценами с Аполлинарией Сусловой («Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, / Из сочных гроздий венки свивать. / Хочу упиться роскошным телом, / Хочу одежды с тебя сорвать!»). И сколь жалок обманутый муж, внезапно заставший жену в объятиях молодого любовника! Меж тем Достоевский ведал об этой связи с самого её начала. Его отношения с Вергуновым могли бы послужить сюжетом для захватывающей психологической драмы. Но – мимо: это «неформат» для сценарного верхоглядства. Зато какие волнующие откровения приходится выслушивать бедному Фёдору Михайловичу из уст мужа Марьи Дмитриевны А. Исаева, доверительно сообщающего «преемнику» об особой страстности в постели своей чахоточной жены! Или от 15-летней девочки Сони (будущей С. Ковалевской), которая, на минуту оторвавшись от логарифмов, горько сетует, что Достоевский не ценит её «как женщину». (Однако очень продвинутый ребёнок.) Воистину пожалеешь, что кончилась эра немого кино.

Парадоксальная вещь: талант и органичность Миронова и точный профессионализм Хотиненко лишь подчёркивают психологическую недостоверность, чтобы не сказать фальшь, тех сценических обстоятельств, в которых заставил их действовать Э. Володарский. Масскульту, требованиям коего прилежно следовал сценарист, не выдержать тяжести Достоевского.

Но Рубикон давно перейдён. Кино – хотим мы этого или нет – выкликает великие тени, фамильярно хлопает их по плечу, подмешивает в их мученический венец свои варварские краски. (Вспомним хотя бы многосерийного «Сергея Есенина».) Вопрос всего лишь в одном: в мере таланта и вкуса. Конечно, будущие фильмы о наших великих можно свести к иллюстрациям (желательно поскабрёзнее: кого не привлечёт «Байрон на судне») тех или иных эпизодов. Но уже не раз приходилось говорить, что, скажем, судьба того же Достоевского «не прочитывается» без одушевляющей её идеи, без того метафизического сюжета, который пронизывает и скрепляет всё его существование.

Гений – тайна не личная, но общая. В гении мы созерцаем полный цвет нашей собственной природы, высший её предел. И, может быть, её тайную норму. В них, гениях, мы прозреваем нашу общую мировую судьбу.

В этом смысле стоит поблагодарить создателей сериала и телеканал «Россия». Может быть, и впрямь наше ТВ от бандитских разборок, сериального «мыла» и исторического гламура поворачивается наконец к вечным ценностям? К сюжетам, без которых непредставимо российское прошлое. И, может быть, ещё в большей мере – российское будущее: если только ему суждено состояться. Хотиненко и Миронов создали прецедент. Другие пусть делают лучше.