Чтение онлайн

– Но всё же, говоря о Первой мировой, я бы не стал сосредотачиваться только на политике и геополитике. Да, конечно, современники отмечали, что «в ряду европейских народов немцы составляют нацию, которая не имеет у себя запасных земель, свободных территорий и колоний. Все другие народы (испанцы, португальцы, бельгийцы, голландцы, англичане, французы, русские, итальянцы, датчане и пр.) владеют подобными землями, составляющими как бы запасной фонд» (И.А. Сикорский). Борьба шла за территорию, за внешнеполитическое и экономическое господство. Но тут мы не увидим непримиримой борьбы идеологий, что называется – не на жизнь, а на смерть.

Конечно, в Германии и России были задействованы националистические лозунги, но в России был император, в Германии – кайзер. А республиканская Франция отнюдь не воевала с Германией именно как с «недемократической» страной. Ещё одна особенность. Бывший в немецком плену русский офицер В.В. Корсак (Завадский) вспоминал, что немцы в своих журналах помещали и спокойные по тону статьи о русских генералах, а фон Гинденбург в статье о русской армии называл её «деятельной и стойкой». В российских изданиях тем временем публиковались фотографии Вильгельма II, немецких полководцев. Несмотря на пропагандистское противостояние, это были вполне официозные, даже парадные портреты вражеских государственных деятелей и полководцев. Приведу конкретный пример – в первой части иллюстрированной хроники «Великая война» (М., 1915) российский читатель мог видеть фотографии Вильгельма II и его сыновей, Франца-Иосифа, Гинденбурга и других военачальников (жаль, что это исследование до сих пор не переиздано). Появление же официозно-парадного портрета Сталина в нацистской прессе или Гитлера – в советской во время Великой Отечественной войны уже было бы невозможно.

Обязательно нужно отметить, что выявился новый, машинный характер войны, который сильнейшим образом повлиял на её участников, на их психологию и даже психику. Люди реально сходили с ума от артобстрелов.

Многое из того, что происходило в обществе и умах в период войны, потом отзовётся через много лет. Пропаганда германофобии и шпиономании в царской России подготовила почву для измышлений об измене в верхах и противопоставление фронта и тыла, где якобы «окопались» исключительно предатели, спекулянты и шпионы. Всё это в итоге обернулось против монархической власти, способствовало росту революционных настроений. Можно задуматься и над тем, в какой степени шпиономания и «охота на ведьм» периода Первой мировой заложили основу для последовавших через 20 лет поисков «врагов народа», шпионов и вредителей. Этот конфликт, мне кажется, можно назвать долгоиграющим.

– А есть ли подобные конфликты или «белые пятна», которые до сих пор недостаточно изучены?

– Политические и экономические последствия войны исследованы, но мы мало знаем о психологическом опыте, вынесенном из той трагедии российским обществом в целом и отдельными участниками в частности. Хотя, конечно, была художественная литература. П. Краснов в эмиграции пишет большой роман «От двуглавого орла к красному знамени». В СССР наиболее известной книгой стал «Тихий Дон» М. Шолохова, создавалась эпопея С. Сергеева-Ценского «Преображение России», было «Хождение по мукам» А. Толстого, книги К. Федина, других прозаиков и поэтов – они о многом говорят, многое раскрывают. Но это всё-таки не научные труды. Сейчас выходит много монографий, переиздают воспоминания, но колоссальный историографический и исследовательский пробел явно не восполнен в полной мере.

Опыт войны оказался «разорван», искорёжен идеологией. Не последнюю роль сыграл тот факт, что попытки мемуарной рефлексии отдельных участников событий и первые научные труды создавались после окончания войны в ситуации раскола на белых и красных, граждан СССР и эмигрантов. К тому же для многих из них (я говорю про полководцев Красной и Белой армий, которые прошли школу Первой мировой) опыт революции и Гражданской войны в определённой степени заслонил опыт Первой мировой.

Можно смело утверждать, что в отечественной историографии, социологии, психологии целый ряд проблем требует гораздо более внимательного изучения, в то время как в Европе тема человека, общества, армии и тыла в той войне получила более подробное рассмотрение в самых разных плоскостях – от исследований историков и психологов до философских работ.

– Национальные конфликты стали одной из причин гигантской катастрофы. Удалось ли их погасить по итогам войны?

– Опять же вспомним кое-что о более ранней эпохе конца XIX – начала ХХ века. Именно тогда русские мыслители всё чаще стали задумываться о неоднозначности технических достижений и негативных последствиях процесса, который в наше время получил название «глобализация». Люди и страны сближались, развивалась транспортная инфраструктура, другие средства коммуникации, но это сближение… ещё больше разделяло их – и людей, и страны. Многое из казавшегося стабильным, вечным, непреходящим становилось всё более иллюзорным.

Публицист М. Меньшиков, обращаясь к новым изобретениям (в частности, беспроводной связи), приходил к выводам: «Стремясь всё к большему и большему сближению, не подвергаем ли мы самое существо жизни опасности уничтожения, слияния в безразличном «всё»? ...Поразительно, что чем больше строится железных дорог, чем гуще сеть почтовых путей, телеграфов, телефонов, тем чувство душевной близости среди людей исчезает. В каком-то важном отношении всё становится далёким; какая-то тонкая отчуждённость – как в разговоре людей, вдруг почувствовавших, что они неприятны друг другу, – устанавливается в том обществе, которое особенно сближено».

Мир менялся – геополитические, экономические, национальные противоречия обострялись. Тот факт, что сближение народов и людей имеет не только позитивную сторону, но и служит предпосылкой для новых конфликтов, отмечал в 1912 году В. Строганов: «Та же наука, обогатившая человечество изумительными открытиями и изобретениями, работает и над усовершенствованными средствами массового уничтожения людей. Те же экономические интересы, способствующие сближению народов, создают, с другой стороны, и новые поводы для столкновений. Международная политическая арена всё более расширяется, перекинувшись из маленькой Европы в Азию и Африку».

Современники настойчиво искали объяснения «смысла войны», перемещавшей людей из традиционной и привычной для них обстановки в иную реальность, где расчеловечивание и демонизация противника (как и идеализация «своих») – обычный приём пропаганды. Но было очень трудно избежать обоюдного ожесточения. В итоге «обмокла кровью душа, нет во мне добра к людям», как писал с фронта один из солдат.

Война не привела к разрешению геополитических, национальных и экономических противоречий, а установившийся мир оказался недолгим.

– Можно ли говорить, что и нынешняя ситуация на Украине имеет свои корни ещё в той войне?

– Первая мировая стала столкновением традиции и модернизации во всех сферах жизни. Она пробудила мечту русских панславистов и церковных деятелей о Константинополе (мы сейчас переиздаём работу А. Храповицкого «Чей должен быть Константинополь?»). Но война пробудила (не без поддержки Германии и Австро-Венгрии) и идею «украинства».

Сегодня не каждый вспомнит, что в тот период с «украинством» боролись не только консерватор В. Шульгин и русские националисты типа М. Меньшикова. Вот цитата из статьи «Австро-германское «украинство» и русское общественное мнение» 1914 года:

«Только что мне на глаза попался номер Berliner Tageblatt (немецкая газета. – Ред. ), в котором видный член «украинской» фракции австрийского рейхсрата Евгений Левицкий развивает следующий проект: Весь юг и юго-запад России должны образовать независимую «Украйну»… Неизвестно чему, наглости ли автора этого проекта или его круглому невежеству, следует приписать то, что он Одессу, Николаев (автор пишет «Миколаев»), Херсон называет «украинскими» городами, очевидно, желая возбудить в доверчивых немецких читателях мысль, что эти города напрасно считаются русскими. Всякий, знакомый с историей и действительностью России, знает, что Одесса, Херсон и Николаев – суть создания русского государства на почве, в вековой борьбе отвоёванной им у Турции, и что даже если признавать существование «украинской» национальности, то исторические и реальные права её на названные русские города, пожалуй, меньше даже, чем права Турции. Не будем делать себе иллюзий: всякое расширение украинства за пределы начала областного, всякое превращение его в начало национальное, сталкивает его с фактом и идеей единой и нераздельной России, той великой России, которая в 1914 г. вступила в бой с австрийской ложью и германским насилием».