на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Литературное наследие
на обложку

Несмелов Арсений Иванович
Шрифт:

ВЫСОКОМУ ОКНУ

Этой ночью ветреной и влажной, Грозен, как Олимп, Улыбнулся дом многоэтажный Мне окном твоим. Золотистый четырехугольник В переплете рам, — Сколько мыслей вызвал ты, невольник, Сколько тронул ран! Я, прошедший годы отрицанья, Все узлы рубя, Погашу ли робкое сиянье, Зачеркну ль тебя? О стихи, привычное витийство, Скользкая стезя, Если рифма мне самоубийство, Отойти нельзя! Ибо, если клятвенность нарушу Этому окну, Зачеркну любовь мою, и душу Тоже зачеркну. И всегда надменный и отважный, Робок я и хром Перед домом тем многоэтажным, Пред твоим окном.

ДАВНИЙ ВЕЧЕР

На крюке фонарь качался, Лысый череп наклонял, А за нами ветер гнался, Обгонял и возвращался, Плащ на голову кидал. Ты молчала, ты внимала, Указала на скамью, И рука твоя сжимала Руку правую мою. В этом свисте, в этом вое, В подозрительных огнях Только нас блуждало двое, И казненной головою Трепетал фонарь в кустах. Сердце робкое стучало, Обрывалась часто речь… Вот тревожное начало Наших крадущихся встреч. Скрип стволов из-за ограды… Из глубин сырых, со дна Нам неведомого сада — Помнишь ли? — косые взгляды Одинокого окна. Где та сила, нежность, жалость? Годы всё умчали прочь! И от близости осталась Только искра… грошик, малость, Достопамятная ночь!

* Было очень темно. Фонари у домов не горели. *

Было очень темно. Фонари у домов не горели. Высоко надо мной всё гудел и гудел самолет. Обо всем позабыв, одинокий, блуждал я без цели: Ожидающий женщину, знал, что она не придет. В сердце нежность я нес. Так вино в драгоценном сосуде Осторожнейший раб на пирах подавал госпоже. Пусть вино — до краев, но на пир госпожа не прибудет, Госпожа не спешит: ее нет и не будет уже! И в сосуде кипит не вино, а горчайшая влага, И скупую слезу затуманенный взор не таит… И на небо гляжу. Я брожу, как бездомный бродяга. Млечный Путь надо мной. «Млечный Путь, как седины твои!»

ОТРЕЧЕНИЕ

Мне, живущему во мгле трущоб, Вручена была любовь и жалость К воробью ручному и еще К пришлой кошке, но она кусалась. Воробей в кувшине утонул, Кошка пожила и околела. Перед смертью кошка на меня Взглядом укоризненным глядела. Плакал я и горько думал я: Ах, бродяга, стихоплет ничтожный, Вот не уберег ты воробья, Не дал кошке помощи возможной. Себялюбец, вредный ротозей, Для чего живешь ты — неизвестно. Для родных своих и для друзей Ты обузой был тяжеловесной. И рвала, толкла меня беда, И хотелось мне в росинку сжаться, И клялся я больше никогда Ни к какой любви не приближаться. Вот живу, коснея, не любя, Запер сердце, как заветный ящик: Не забыть мне трупик воробья, Не забыть кошачьих глаз молящих. Не хочу дробящих сил колес, Не хочу у черного порога Надрываться от бессильных слез, Не хочу возненавидеть Бога.

БРОДЯГА

Где ты, летняя пора? Дунуло — и нету! Одуванчиком вчера Облетело лето. Кружат коршунами дни Злых опустошений. Резкий ветер леденит Голые колени. Небо точно водоем На заре бескровной. Хорошо теперь вдвоем В теплоте любовной. Прочь, согретая душа, Теплая, как вымя: Мне приказано шуршать Листьями сухими! Непокрытое чело, Легкий шаг по свету: Никого и ничего У бродяги нету! Ни границы роковой, Ни препоны валкой: Ничего и никого Путнику не жалко! Я что призрак голубой На холодных росах, И со мною только мой Хромоногий посох.

ОМУТ

Бывают там восходы и закаты, Сгущается меж водорослей тень, И выплывает вновь голубоватый, Как бы стеклянный, молчаливый день. Серебряные проплывают рыбы, Таинственности призраков полны; Столетний сом зеленоватой глыбой Лежит на дне, как сторож глубины. Течет вода, как медленное время, И ход ее спокоен и широк. Распространен над глубинами теми Зеленый светоносный потолок. Над ним шумит и бьется жизнь иная, Там чудища, там клювы и крыла, Там, плавники и жабры иссушая, Летает зноя желтая стрела. Пусть юность вся еще у этой грани И там же тот, кто безрассудно смел, Но мудрость верит в клятвенность преданий, Что некий непереходим предел. А если есть летающие рыбы, Так где они, кто видел хоть одну? И рыбьи старцы, тяжкие, как глыбы, Теснее прижимаются ко дну.

ЭПИТАФИЯ

Нет ничего печальней этих дач С угрюмыми следами наводненья. Осенний дождь, как долгий, долгий плач — До исступления, до отупленья! И здесь, на самом берегу реки, Которой в мире нет непостоянней, В глухом окаменении тоски Живут стареющие россияне. И здесь же, здесь, в соседстве бритых лам, В селеньи, исчезающем бесследно, По воскресеньям православный храм Растерянно подъемлет голос медный! Но хищно желтоводная река Кусает берег, дни жестоко числит, И горестно мы наблюдаем, как Строения подмытые повисли. И через сколько-то летящих лет Ни россиян, ни дач, ни храма — нет, И только память обо всем об этом Да двадцать строк, оставленных поэтом.

ДО ЗАВТРА, ДРУГ!

«До завтра, друг!» — и без рукопожатья, Одним кивком проститься до утра. Еще живую руку мог пожать я, Еще бы взгляду, слову был бы рад. А нынче — храм. Высокий сумрак. Чтица. Как белый мрамор, серебрится гроб, И в нем в цветах мерещится, таится Знакомое лицо, высокий лоб. Ушли друзья, ушли родные. Ясно Луна над темной церковью плывет… «Не ведаем ни дня ее, ни часа», — Бормочет чтица, повторяет свод. Блаженство безмятежного покоя. Ушел — уйдем. К кресту усталых рук Прижался нежный стебелек левкоя: Привет с земли. Прости. До завтра, друг!

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Серебряный снег и серебряный гроб. И ты, тишина, как последняя милость… На мертвый, на мудро белеющий лоб Живая снежинка неслышно спустилась. О памяти нашей поют голоса, Но им не внимает безбрежное поле, И бледно, стеклянно цветут небеса, Не зная ни страсти, ни смерти, ни боли. Пусть кто-то кого-то зовет на борьбу — Священник усталый покорно ступает. Торжественен мертвый. На мраморном лбу Живая снежинка лежит и не тает. Высокий покой безмятежен и синь. Но жалобно звякает колокол нищий: Безмолвного гостя из снежных пустынь Березовой рощей встречает кладбище.

КНИГА О ФЕДОРОВЕ

Я случайно книгу эту выбрал. Был неведом автор, и названье Ничего душе не обещало. Шел домой, и непогода липла Изморозью к сердцу. И отзванивал Ветр резиной моего плаща. В комнате своей, где не умею Я скучать, — с собой скучать не мне, — Сел у печи властелином книги: Не понравится — в огонь… Над нею, Что же, до утра я пламенел, Угасал, звенел, дрожал и ник! Да, большое сердце захватило, Да, большие крылья поднимали, И поверят только простецы, Что я выбрал эту книгу. Сила В действии обратном: не меня ли Эта книга выбрала в чтецы!

РОДИНА

От ветра в ивах было шатко. Река свивалась в два узла. И к ней мужицкая лошадка Возок забрызганный везла. А за рекой, за ней, в покосах, Где степь дымила свой пустырь, Вставал в лучах еще раскосых Зарозовевший монастырь. И ныло отдаленным гулом Почти у самого чела, Как бы над кучером сутулым Вилась усталая пчела. И это утро, обрастая Тоской, острей которой нет, Я снова вижу из Китая Почти через двенадцать лет.
1-151617181920212223242526272829-47
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com