Чтение онлайн

Мальчишки. Слабые, недокормленные мальчишки.

— Стойка всадника. Смотрите, — произнес Лян.

Он расставил ноги на две ширины плеч и согнул колени, будто сел на невидимую лошадь. Локти держал у пояса, сжал кулаки, развернув пальцами вверх.

— Стоять так, пока я не скажу прекратить.

Новобранцы попытались повторить.

Жалкое зрелище.

Большинство не смогли присесть достаточно низко: колени едва согнулись, бедра дрожали. Другие горбились, наклонялись вперед. Тощий юнец с оттопыренными ушами зашатался и едва не упал.

Внутри шевельнулось что-то теплое. Когда-то Лян и сам точно так же стоял в Лофушань, а монах молча смотрел, как дрожат его ноги. Тогда он думал — «я никогда не выдержу».

Но выдержал.

— Колени не сводить, — велел он. — Спина прямая. Вес в пятках. Дыхание в живот. Еще раз.

Снова. И снова. И снова.

Солнце поднялось над восточной стеной, туман рассеивался. Новобранцы обливались потом, хотя холод еще не ушел. Дрожали от усталости — руки тряслись, ноги подгибались. Но держались.

Через месяц они станут чуть лучше. Научатся держать стойку. Запомнят базовые приемы.

Может, этого хватит, чтобы выжить в первом бою.

Может .

Запах ударил в лицо, едва Лян переступил порог столовой — вареный рис, кислая капуста, что-то прогорклое, перебитое едким дымом от очагов.

Дождавшись своей очереди, протянул миску.

Плюх!

Жидкая каша — больше воды, чем риса, горстка квашеной капусты. Раздатчик отвернулся, уже накладывая следующему.

Лян обвел глазами ряды.

Солдаты ели молча, хмуро пригнувшись над мисками, будто боялись, что кто-то отнимет эти жалкие крохи.

Неподалеку пробормотали:

— Вчера было больше... точно больше...

Сосед толкнул его локтем в бок — замолчи!

Лян сел на край скамьи, подцепил палочками комок каши. Пресная, почти безвкусная — старый отсыревший рис. Отпил жижу прямо из миски — мутная вода с привкусом золы. Разжевал жесткую капусту.

Вглядывался в лица вокруг. Незнакомые. Все незнакомые. Напротив — молодой, щуплый, впалые щеки. Справа — старше, с оспинами на лице, ест жадно, облизывает палочки. Слева — вообще не ест, просто сидит, уткнувшись в миску пустым взглядом.

Где они? Те, с кем стоял в одном строю?

Взгляд скользнул дальше, зацепился за профиль у дальнего стола.

Шрам .

Длинный, побелевший от времени, от виска к подбородку. След сабельного удара, полученного под Янчжоу пять лет назад. Лян помнил тот день — крик, кровь, помнил, как тащил товарища с поля боя, зажимая рану ладонью.

Ван Тао.

Единственное знакомое лицо за два дня.

Лян встал, взял миску, подошел сбоку. Остановился.

— Брат Ван?

Тот обернулся. Медленно, настороженно, явно не ожидая ничего хорошего.

Застыл на мгновение. Потом лицо расплылось в улыбке.

— Брат Лян? — Ван Тао вскочил, хлопнул Ляна по плечу. — Живой! Глазам не верю!

Лицо товарища изменилось за прошедшие годы. Морщины врезались глубже, щеки ввалились, глаза запали в глазницы. Лишь шрам все тот же.

— Живой, — ответил Лян.

— Я думал... — Ван Тао потряс головой, будто прогоняя видение. — Думал, тебя уже нет. Слышал, пропал под Сучжоу. Думал, убили.

— Не убили. — Лян сел напротив, поставил миску. — Был в Шанхае. Выполнял поручение.

Ван Тао опустился обратно на скамью.

— Что делаешь здесь? Почему вернулся?

— Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?

Приятель нервно оглянулся по сторонам.

— Расскажу. Только не здесь. — Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: — Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?

Лян кивнул.

— Приходи после вечерней молитвы. — Ван Тао встал из-за стола. — Там и поговорим.

Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.

Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.

Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.

Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.

Старый колодец нашелся там, где и помнил — в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.

Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.

Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.

— Три года... — заговорил Ван Тао. — Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?

Лян кивнул.

— Мы тогда верили. — Приятель смотрел в темноту перед собой. — Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил — построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.

Горькая усмешка — угол рта поднялся, потянув за собой шрам.

— Оседлав тигра, он теперь не может слезть на землю. В манифестах только о небе пишет — про людей совсем забыл.

Лян слушал, не перебивая.

— После того, как ушел Ши Дакай... все покатилось в бездну.

Ши Дакай, Крылатый князь — один из лучших военачальников тайпинов, выигрывавший битвы против превосходящих сил. Умный, справедливый, любимый солдатами. Ушел, когда начались раздоры между князьями. Хун казнил Восточного князя, потом Северного. Ши понял — он следующий.

Ван Тао наклонился ближе, понизил голос почти до шепота:

— Хун заперся во дворце. Не выходит. По слухам, гарем завел — восемь десятков жен.

— Восемь десятков? — не сдержал удивления Лян.

— Может, сто. Кто их считал? — пожал плечами Ван Тао. — Братья его, родичи — тоже себе наложниц берут, сколько хотят. Чиновники, князья — у каждого по несколько жен.

Он с отвращением сплюнул на землю:

— А нам что? Нам запрещают даже с женами видеться! Закон Небесного Царства. Мужчины и женщины раздельно. Им можно — нам нельзя! Где тут равенство? Где братство?