Чтение онлайн

Возможно, потому что он слишком хорошо знал цену праведности — и слишком хорошо видел, к чему она может привести?

Глава 30. Гниющий рай

Барак выглядел так же, как и три года назад. Те же деревянные нары, та же теснота, тот же воздух — спертый, тяжелый, пропитанный потом и дыханием десятков мужчин.

Надзиратель — костлявый старик с жидкой бороденкой — окинул Ляна цепким взглядом.

— Новенький?

— Вернулся. Был на задании в Шанхае.

Старик махнул рукой куда-то в дальний угол:

— Иди. Найдешь себе место.

Лян шел между рядами, вглядываясь в лица. Искал знакомые черты. Братьев по оружию, с которыми делил миску риса в лагере под Уси. Товарищей, что прикрывали спину в бою. Тех, кто стоял рядом, когда давали клятву Небесному Царству.

Никого.

Погибли? Ушли? Дезертировали

Три года — достаточно, чтобы война перемолола целое поколение, как жернова перемалывают зерно.

Место у дальней стены оказалось неплохим — не на сквозняке, прикрыто от посторонних глаз. Лян сел на нары, снял шапочку, провел рукой по затылку. Под ладонью вместо привычной косы — жесткая щетка волос.

Вернулся к своим.

Но где они, свои?

Лег на нары, подложив узел под голову. Твердые доски давили на позвоночник, но годы в монастыре и в военных лагерях приучили спать где угодно.

Лян закрыл глаза. Сон не приходил.

Виктория.

Имя отозвалось болью под ребрами.

Одна среди чужих. Не знает обычаев, не понимает языка.

В памяти возникло ее бледное лицо, перед тем, как захлопнулись ворота. Глаза, полные страха, и мольбы.

Не оставляй меня.

А он оставил.

Лян повернулся на бок, прижал руку к груди — там, где под грубой тканью рубахи еще сохранялся слабый, почти неуловимый запах ее тела. Память о храме, о ливне, что барабанил по крыше. О ночи, когда все изменилось.

Шесть лет воздержания. Шесть лет строгой дисциплины, когда ци направлялась только на служение делу. Клятва целибата — чистота тела есть чистота духа, похоть есть слабость и путь к поражению.

Все рухнуло за одну ночь. Разбилось, как фарфоровая чаша о камень.

Предатель.

Лян ждал вины. Стыда, что должен был жечь изнутри. Раскаяния, что заставляет молить Небеса о прощении.

Но чувствовал лишь одно:

Я выбрал ее. И ни о чем не жалею.

Но как защитить ее здесь? В городе, где законы запрещают мужчинам и женщинам даже видеться. Где он и Виктория вообще не связаны браком — только узами, что сплелись в заброшенном храме под шорох дождя.

План. Нужен план.

Завтра. Как только взойдет солнце, начнет искать способ.

Найдет лазейку в законах. Лазейку в стенах. Лазейку в этой клетке, куда сам же ее и привел.

Гонг ударил на рассвете.

Тело среагировало раньше сознания. Лян открыл глаза, даже не вздрогнув.

Солдаты вскакивали с нар, натягивали одежду. Кто-то ругался: «Сволочи, опять не дали поспать...» Надзиратель у двери повернул голову — ругань тут же оборвалась.

Лян встал. Поправил рубаху, затянул пояс. Узел с вещами запихнул под нары — днем воровать не станут, слишком много свидетелей.

Вышел во двор.

Туман стоял белой пеленой, сквозь которую едва проступали очертания бараков. Лян выдохнул — пар вырвался изо рта.

Солдаты выстроились шеренгами.

На помост вышел командир. Воздел руки к небу, и все как один затянули:

— Небесный Отец, Верховный Владыка, помилуй нас! Небесный Старший Брат Иисус Христос, спаси нас! Небесный Младший Брат, наш Царь, веди нас к победе! Истребим демонов Цин, очистим землю от греха! Да будет воля Твоя на земле, как на Небесах! Аминь!

Когда отзвуки молитвы растворились в тумане, командир обвел всех суровым взглядом.

— Начинаем тренировку!

После короткого разогрева, Лян принял стойку тигра — тяжелую, низкую, будто врос в землю корнями старого дерева. Колени согнуты, пальцы сжаты в когти — готовые рвать.

Потом тело распрямилось — журавль. Руки распахнулись как крылья в полете. Лян медленно поднял ногу, вытянул вперед. Плавно отвел в сторону, потом назад. Тело балансировало на одной точке опоры, легкое, как перо, но устойчивое, как бамбук на ветру.

Затем стойка змеи — он пригнулся почти до самой земли. Пальцы сложены в узкое жало, движения текучие, извилистые, словно змея скользит по траве.

Одна форма переливалась в другую без усилия, без остановок — как вода течет с горы, огибая камни. Годы тренировок в монастыре, потом в лагерях тайпинов — движения отпечатались в мышцах, в костях, в самой крови. Не нужно думать. Только дышать, двигаться, быть пустым.

Вокруг царил хаос.

Новобранцы путались, сбивались. Кто-то, потеряв равновесие, хватался за плечо соседа. Кто-то запутался в собственных ногах. Кто-то забыл, что делать дальше, и стоял, вертя головой по сторонам.

Командир орал:

— Руки выше! Спину прямо! Ноги шире, тупая башка!

Прохаживался палкой по голеням, по хребту — не сильно, но унизительно. Заставлял повторять, снова и снова.

Лян выполнял серию ударов в пустоту — кулак с выдохом выбрасывался вперед, возвращался на вдохе. Наблюдал краем глаза.

Через месяц их пошлют в бой. Большинство не вернется.

Серия закончилась. Командир рявкнул:

— Стой!

Все замерли, тяжело дыша.

Взгляд командира скользнул по рядам — медленно, оценивающе. Остановился на Ляне.

Ткнул пальцем:

— Ты. Выходи.

Лян шагнул вперед, поклонился.

Командир указал на группу слева, человек десять.

— Эти теперь твои. Обучишь основам. Через месяц проверю. Если хоть один из них не удержит стойку журавля, пока я сосчитаю до ста — отвечать будешь ты. Понял?

Лян кивнул, не моргнув:

— Слушаюсь, Старший Брат.

Тот махнул — иди. Лян подошел к новобранцам.

Десять, может двенадцать пар глаз уставились на него — с любопытством, страхом, надеждой. Лица юные. У некоторых — еще тонкий пушок над верхней губой.