Чтение онлайн

Лян молча слушал.

— Я свою с осени не видел, — голос Ван Тао дрогнул, стал тише. — Она болела, просила лекарство передать через ворота. Мне даже это не разрешили. Говорят — закон есть закон, никаких исключений.

Помолчал. Когда заговорил снова, голос был мертвым, глухим:

— Не знаю, жива ли она. Может, и померла уже. А я и не знаю.

Лян опустил взгляд на свои руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Недавно солдата избили палками, — продолжил Ван Тао. — Сто ударов. За что, спросишь? Передал записку жене через ограду.

Покачал головой.

— Спина превратилась в месиво. Не дожил до третьего рассвета.

Лян стиснул челюсти. Что-то холодное шевельнулось в груди.

Ван Тао повернулся, посмотрел в сторону города — там, где возвышался дворец с золотой крышей:

— А Хун? — Голос стал жестче. — Живет там, как император небесный. Шелка, пиры каждый день.

Сплюнул снова:

— Родичи его — то же самое. Брат его, Хун Жэньган — разъезжает в золоченом паланкине. Восемь носильщиков его несут. Двоюродные братья — откормленные, пузатые, щеки лоснятся от жира.

Повернулся к Ляну, посмотрел прямо в глаза:

— А нам что достается? Объедки. Ты сегодня кашу видел? Вода мутная с несколькими зёрнами риса. Это еще хорошая порция. Бывает хуже — одна жижа, даже зерен нет.

Лян вспомнил содержимое миски — жалкие крупинки на дне.

Он смотрел на старого товарища в наползающей темноте. Плечи ссутулились, спина согнулась — не от возраста, от непосильной тяжести, что гнет к земле.

— Доносчиков — как крыс в амбаре, — продолжал Ван Тао. — Не знаешь, кому верить. Сегодня брат по оружию — завтра донесет на тебя, и голова с плеч.

Посмотрел на темную громаду стены:

— Понимаешь теперь? Понимаешь, куда ты попал?

— Понимаю.

— Это не то Небесное Царство, что было, когда ты уходил. Это тюрьма. Даже для тех, кто строил ее своими руками.

Ветер прошелся по кустарнику, зашуршал листвой. Ван Тао поднялся.

— Мне пора. Скоро обход начнется.

Протянул руку. Лян взялся за нее, встал. Ван Тао положил ладони на его плечи — крепко, по-братски.

— Будь осторожен, брат Лян. Я не хочу тебя хоронить. Уже слишком многих похоронил.

Развернулся, пошел в темноту. Шаги растворились в ночи.

Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.

Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.

Я привел ее сюда.

Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.

Назад, в Шанхай — к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться — неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.

Нужно найти способ.

Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.

Лян повернулся, пошел обратно к баракам. Над головой мерцали звезды — холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.

Завтра начнется третий день в Нанкине.

И он все еще не знал, как ее защитить.

Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.

Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы — дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.

И где-то там, едва различимый в лиловой дымке — женский квартал.

Лян приходил сюда каждый вечер — подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать — жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.

На третий день решился.

Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал. Две копейщицы у ворот. Старшая — крупная баба с суровым лицом. Младшая — пониже и помягче на вид.

Лян ждал.

Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.

Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал — слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами — видимо, по нужде.

Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся — вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.

Стражница вскинула копье:

— Стой! Чего тебе надо?

— Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?

— А тебе-то что? Почему спрашиваешь?

Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул — так, чтобы было не видно со стороны.

Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо — напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.

— Та, с желтыми волосами? — буркнула она. — Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.

— Не болеет? Не жалуется на что?

— Не видела, чтоб болела. — Стражница шагнула назад, подняла выше копье. — Все. Уходи.

Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось — громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.

Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.