Чтение онлайн

В воде тазика – белые разводы. Похоже на молоко. Ядовитое молоко.

Без грима лицо кажется голым. Беззащитным. Моим.

— В ванну, госпожа. Вода остывает.

Вхожу в воду. Горячая. Очень горячая. Кожа краснеет. Но приятно. Смывает не только грязь. Смывает ночь. Страх. Чужую личность.

Погружаюсь с головой. Под водой – тишина. Только стук сердца. Раз-два. Раз-два. Живое. Мое.

Выныриваю. Служанка все еще здесь. Ждет. В руках – новое кимоно. Не золотое. Простое, домашнее. Серое с мелким узором.

— Госпожа Мори не любит ждать, — мягко напоминает она.

Госпожа Мори. Придется встретиться. Узнать, кто она. Притвориться дальше.

Но хотя бы лицо теперь мое. Почти.

Кроме страха в глазах. Его не смыть никакой водой.

Служанка улыбается. Странная улыбка. Как будто она что-то знает.

Или все знают?

И просто играют со мной, как кот с пойманной мышью?

Мармелад. Надо запомнить. У меня есть кот по имени Мармелад.

Абсурд какой-то.

Но вся моя жизнь теперь – абсурд.

Мертвая Нана в колодце.

Живая Мики в её доме.

Кот Мармелад.

Госпожа Мори, которая ждет.

И монета в рукаве оставленного кимоно. Все еще горячая.

Как будто напоминает – демон где-то рядом.

И он придет за тем, что принадлежит ему.

Рано или поздно.

Скорее рано.

Служанка вытирает меня. Полотенце мягкое, пахнет лавандой и чем-то горьким. Странное сочетание. На полотенце вышита маленькая ива. Золотыми нитями. Даже полотенца здесь дороже, чем вся моя прежняя жизнь.

— Не кажется ли тебе... — начинаю осторожно, глядя в зеркало. Без белил и бровей лицо кажется чужим. Или слишком своим? — Что я сегодня как-то... странно выгляжу?

Служанка замирает. Полотенце в её руках перестает двигаться. Она приглядывается. Внимательно. Слишком внимательно.

Считаю удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Слишком быстро. Она услышит. Поймет. Разоблачит.

Но служанка вдруг улыбается – мягко, почти матерински:

— Вы обезвожены, госпожа. После такой ночи... — она деликатно кашляет. — Нужно больше пить горячей воды. С имбирем. И медом. Я прикажу приготовить.

Обезвожена. Да. Конечно. Не "ты не Нана", а "ты обезвожена".

Она начинает одевать меня. Сначала тонкое нижнее белье – хлопок, но такой мягкий, что кажется шелком. Потом нагадзюбан – на этот раз бледно-розовый, как внутренность раковины. На спине вышита маленькая улитка. Почему улитка? У богатых свои причуды.

Поднимает мою руку, чтобы продеть в рукав. Замирает.

— Откуда это? — спрашивает, глядя на синяк на плече. Фиолетовый, с желтой каймой. След от палки госпожи Мурасаки. Вчерашний, но кажется, прошла вечность.

— Веселилась, — говорю небрежно. Как сказала бы настоящая таю. — Знаешь, как бывает.

Служанка поджимает губы. Неодобрительно, но молча. Видимо, Нана часто приходит с синяками. От веселья. Или от чего похуже.

Кимоно – серое, домашнее, но все равно дорогое. Шелк струится, как вода. На подоле вышитые камелии. Белые. Считаю семь цветков. Восьмой недошит, только контур. Почему? Лень вышивальщицы? Или специально для асимметрии?

Оби простой, узкий. Служанка завязывает его быстро, привычно. Не так туго, как вчера госпожа Мурасаки. Можно дышать. Почти свободно.

— Госпожа Мори ждет в Зеленой чайной комнате, — говорит служанка, поправляя воротник. — Она... не в духе.

В голосе предупреждение. Или сочувствие?

Ведет меня по другой галерее. Эта длиннее. Темнее. Окна выходят на северную сторону сада, где растут только сосны и папоротники. Тени густые, даже утром. Пахнет мхом и сыростью. И чем-то еще. Ладан? Но не похоронный. Другой. Дорогой. Сандаловый.

В конце галереи дверь. Не сёдзи. Настоящая деревянная дверь. Тяжелая. С железными скобами. Как в крепости. Или в тюрьме.

Служанка стучит. Три раза. Пауза. Еще два. Код?

— Войдите, — голос изнутри. Низкий, хрипловатый. Женский, но в нем есть что-то мужское. Властное.

Служанка открывает дверь, кланяется и исчезает. Я остаюсь одна.

Комната... странная. Не японская. Стены обиты зеленым шелком — отсюда название. Но шелк местами потемнел, как будто от дыма. Или от времени. На стенах — картины. Не японские пейзажи. Что-то европейское. Корабли в бурном море. Женщина с отрубленной головой в руках. Странный выбор для чайной комнаты.

Посередине — низкий столик. Черный лак. На нем — чайник. Чашки. Но не для чайной церемонии. Больше. Одна чашка надтреснута — тонкая линия от края до середины.

У столика — женщина.

Первое, что вижу — шрам. Огромный. От левого виска через всю щеку до подбородка. Не просто шрам — как будто кто-то вырезал кусок лица и небрежно зашил. Края неровные, бугристые.

Но странное дело — шрам не уродует её. Наоборот. Делает красоту острее. Опаснее. Как трещина на прекрасной вазе делает её уникальной.

Волосы — все еще черные, только у висков седые пряди. Собраны просто, без украшений. Кимоно темно-зеленое, почти черное. Никаких узоров. Как траур. Или как униформа.

Глаза... В глазах — холодный ум. И ярость. Контролируемая, но готовая вырваться.

— Садись, — говорит она. Не предлагает. Приказывает.

Сажусь. На подушке вышит дракон. Зеленый. С красными глазами. Как у того существа... Нет. Не думать.

Госпожа Мори наливает чай. Движения точные, экономные. Как у человека, привыкшего не тратить силы зря. На правой руке не хватает части безымянного пальца. Старая травма. Как и шрам?