Чтение онлайн

Ноги устали держать. Внутренняя сторона бедер горит.

Ямада стоит, улыбается. Довольный как кот.

Хвастался коллекцией перед мужчинами. Про каждую вазу рассказывал как про любовницу: где взял, когда, почем. Про "Утренний иней" особенно смаковал: "Самурай разорился. Пришел на коленях. Плакал когда отдавал! Мужчина! Воин! А плакал как дитя. Я дал треть настоящей цены. Щедро для банкрота, не находите?"

Сволочь жирная. Наслаждался унижением человека.

— Следующая! — рявкает Омацу.

Моя очередь. Охранница подходит. Пахнет от нее потом и рисовым уксусом. Руки шарят по плечам. Проверяет рукава — выворачивает. Щупает оби — нет ли за поясом чего.

Опускается ниже.

Все. Сейчас найдет.

Задирает подол кимоно. Проверяет таби — пусто. Щупает икры через нагадзюбан. Поднимается к коленям...

— Достаточно, Омацу, — вдруг говорит Ямада.

Голос негромкий, но властный.

— Нана-сама — гостья высшего класса. Не оскорбляйте.

Охранница недовольно буркает, но отступает. Руки убирает. Медленно. Нехотя.

— Благодарю за радушное гостеприимство, Ямада-сама, — кланяюсь минимально, как положено таю высокого ранга. — Ваш дом — образец изысканного вкуса.

— Надеюсь увидеть вас снова в скором времени, — улыбается он масляно. — Может, в следующий раз устрою показ коллекции и для прекрасных дам. Красота должна любоваться красотой.

Если заметит пропажу к вечеру — следующего раза точно не будет.

Будет погоня. Скандал. Может, даже казнь.

Прохожу мимо. Ноги как чужие. Ватные. Непослушные. До повозки двадцать шагов. Девятнадцать. Восемнадцать.

Рэн у дверцы. Открывает, подает руку.

Забираюсь внутрь. Сажусь. Ваза упирается в бедра. Больно, но терпимо.

— В путь, — говорит Рэн вознице.

Повозка трогается. Колеса скрипят. Ворота ползут мимо. Стража салютует. Один зевает, прикрывая рот. Обычное утро.

Выезжаем.

Только тогда выдыхаю. Долгий, дрожащий выдох. Считаю — восемьдесят семь секунд задержки.

Рэн садится напротив, закрывая занавески. Смотрит вопросительно.

Киваю — все в порядке.

Он протягивает обе руки. Я поднимаю подол кимоно — слой за слоем. Он просовывает руки под ткань. Аккуратно, стараясь не касаться кожи больше необходимого, извлекает вазу из ее временного укрытия.

“Утренний иней” появляется на свет — блестит в полосках утреннего света, пробивающихся сквозь щели занавесок.

Белая глазурь испещрена тонкой сетью трещин. Как молнии по зимнему небу. Каждая трещинка — след времени.

— Огуро будет счастлив, когда вы преподнесёте ее — говорит тихо.

— Ты сам отдашь, — говорю твердо. — Твой долг передо мной — твой выбор. Ваза твоя.

Он замирает. Потом медленная улыбка трогает уголок губ.

Прячет вазу в лакированную коробку. Бережно, как живую.

За окном мелькают поля. Крестьяне сажают рис. Стоят по колено в мутной воде, спины согнуты. Честная работа. Не то что наша — воровство, ложь, игры.

Но ваза едет к тому, кто ее помнит.

Даже если дорога к памяти — через кражу.

Даже если память принадлежит Огуро.

Полдень наступил незаметно — солнце прямо над головой, тени сжались в крошечные лужицы под камнями.

Душно — каждый вдох требует усилия.

Расстегиваю верхнюю застежку кимоно — маленькую перламутровую пуговицу, которую О-Цуру пришивала три раза, пока не села ровно. Еще одну.

Воздух проникает к ключицам — горячий как дыхание лихорадящего, но все же воздух, все же движение.

Рэн сидит напротив. Смотрит — но не туда, где открылась кожа между воротниками. На лицо смотрит.

— Через час будет поворот, — говорит внезапно. — Если спуститься по тропе, там сакура. Еще цветет.

— Сейчас? Поздно же. Май заканчивается.

— Эта особенная. Растет в тени, у ледяного ручья. Горный холод держит цветение. Хотите посмотреть?

Хочу ли? В Токио сакура была везде. Лепестки залетали в чайный дом, кружились как розовый снег. О-Цуру ставила ветки в вазы — для красоты, для гостей.

Но полюбоваться? Остановиться и просто смотреть? Времени не было. Подготовка, репетиции, прием гостей. Считала минуты до выступлений, не лепестки на ветках.

— Хочу, — говорю. — Покажи.

Он кивает. Закрывает глаза. Откидывается на спинку.

Час проходит — я считаю удары сердца, скрип колес, птичьи крики за окном. Ровно через час открывает глаза:

— Здесь.

Стучит в стенку кабины. Извозчик останавливает. Спрыгивает, помогает выйти:

— Долго изволите?

— Час, — говорит Рэн. — Жди.

Тропинка узкая. Камни скользкие от мха. Иду осторожно — гэта не для горных троп. Он впереди, раздвигает ветки. Внизу шумит вода.

— Тут ёкаи водятся, — говорю. — Горные духи. Могут заманить, увести.

Пожимает плечами:

— Я страшнее любого ёкая.

Верю. Ёкаи хотя бы страстны в своей жестокости.

Спускаемся минут пятнадцать. Шум воды громче. Холодный воздух волнами поднимается от ручья — благословение после духоты дороги.

И вдруг — розовое облако.

Сакура. Огромная, старая. Ствол в три обхвата.

Ветви низко, почти касаются воды. И вся в цвету.

Розовые грозди толще, чем в столице. Лепестки крупные, с темными прожилками.