Чтение онлайн

Пока Варька, покорный и тихий, грелся у печи, а Людва яростно колотила скалкой тесто, вымещая на нём весь накопленный страх, Крада мысленно раскладывала дела по полкам.

Она поднялась, отогревшись, хмыкнула:

— Людва, прости… Я гнала его, но…

Тут же осеклась. Негоже свою вину на другого, особенно на маленького, перекладывать.

— Ладно, — плечи хозяйки чуть попустило. — Главное, живы-здоровы вернулись. А…

Она обернулась:

— Кречет-то твой заколдованный… Не получилось отбить?

— Получилось, только не сегодня, — сказала Крада. — Вот плату им принесу послезавтра, обещали, что отпустят.

— Ну… — Людва вздохнула, — ловцы не совсем как бы и люди, но вроде слово держат, если уж удалось их уговорить. А ты куда опять?

— Так дела, — вздохнула Крада. Хотелось свернуться калачиком у печки, вдыхать запах теста и никуда уже не ходить. Только не получится.

— Мороз крепчает, какие дела опять?

— Леся проведаю, — это было правдой, но не всей.

Крада туже затянула платок и вышла на улицу. Она быстро зашагала к дому Митричей.

Изба была полна приглушённого шума и запаха лекарственных отваров. Бабка Леся сидела у его постели, тихо покачиваясь и шепча что-то беззвучное. Увидев Краду, она вскочила, и в её глазах вспыхнула смесь надежды и нового страха.

— Жив? — выдохнула Крада, не снимая пимов.

— Дышит… дышит, родимая, — закивала бабка, хватая её за руку. — Только вот не просыпается. Как ушла ты, так и лежит, стонет тихонько.

Крада подошла к лавке. Лесь лежал теперь лихорадочно-розовый, с потрескавшимися воспалёнными губами. Она приложила ладонь ко лбу — горячо. Стожар боролся с леденящим холодом, выжигая парня изнутри. Но сейчас это была простая лихорадка, с которой известно, как бороться.

— Домой-то когда забрать его можно? — вспомнила бабка обещание Крады.

Крада оглянулась на хозяйку Митрича, которая с очень недовольным видом стояла в дверях.

— Да сейчас и забирайте, — решила она. Плохой глаз больному хуже, чем сквозняк. — Соберите мужиков. На санях, осторожно, чтобы не трясти. Укройте его тулупами, но не давите. И пусть всё время кто-то рядом сидит, говорит с ним. О чём угодно. Чтобы он слышал родные голоса, а не… другие.

— Спасибо, — вздохнула бабка, — без тебя бы…

— Не говорите, — резко оборвала её Крада. Ей было невыносимо слушать благодарности за то, что, возможно, являлось лишь отсрочкой. — Делайте, как сказала. Я ещё зайду.

Дом с красной крышей и в самом деле, как сказала Людва, стоял буквально через двор. Крада постучала, и дверь открыла невысокая, крепкая женщина с внимательными, быстрыми глазами и руками, казалось, всегда готовыми к действию. Это была Лима.

— Добро вам. Лима?

Та кивнула.

— Меня Крадой звать. Остановилась у Людвы. Посоветоваться надо по вашей части.

Глаза скользнули по её лицу, по одежде, задержались на слишком тонкой, не деревенской шерсти тулупа.

— Советы платные, — предупредила Лима, но дверь приоткрыла чуть шире.

— Чем богата, тем и заплачу, — сказала Крада, переступая порог. Внутри было тепло, темно и необычайно чисто. На полках в идеальном порядке стояли склянки, свёртки, пучки трав. На столе лежал недошитый кисет.

Лима закрыла дверь, прошла к столу и уселась, не предлагая гостье стул. Крада осталась стоять. Видимо, то, за чем девки возраста Крады в основном приходили к повитухе, не вызывало у неё уважения.

— Какая часть женская? С кровями проблемы? Или, — женщина прищурилась, — брюхо ноет? Грудь наливается?

— У меня ничего не наливается, а вот… Если младенец… если он не родился, а так и остался… там. У него кости есть?

Лима нахмурилась, её брови, густые и тёмные, сошлись.

— Кости? — переспросила она, и в её голосе прозвучала настороженность. — А тебе-то что?

— Мне нужно знать, — настаивала Крада, глядя ей прямо в глаза. — Это вопрос жизни и смерти живого ребёнка. Есть у нерождённого плода кости, или он весь… как студень?

Повитуха помолчала, изучая Краду:

— А, это же ты Леся из-за межи вернула? Тогда тебе — бесплатно.

Потом тяжело вздохнула, махнула рукой и указала на лавку.

— Садись. Говори прямо, без затей: случилось что с неродинцем? И у кого? Я всех в Бухтелках знаю, никого на сносях сейчас нет.

— Вы что-то про это знаете?

— Догадалась. — Лима кивнула. — Не по себе, слава Рожане. Бабка из Пустелок, у которой я делу училась, рассказывала. Одна знахарка, много родов принявшая, решила помочь плоду девки, что на сносях померла от падучей. Дитя внутри ещё шевелилось, слышала она, а матери уже нет. И взялась знахарка, дура, вынуть дитя живьём, ножом серебряным, да молитвами… Не вышло. Захлебнулся плод в мёртвой крови. Но не ушёл.

Крада не дышала, чувствуя, как по спине ползёт холод.

— И что?

— А оно, — прошептала Лима, — оно к ней привязалось. К знахарке той. Сначала во сне являлось, холодным комочком к животу прижималось. Потом и наяву: то грудь у неё пересохнет за ночь, будто высосали, то в избе детский вздох послышится, когда никого нет. А сила её, знахарская, стала уходить — в него, в эту ненасытную пустоту. С каждым днём она слабела, а холод в углах её избы сгущался. Кончилось тем, что нашли её утром у печки. Сидит, обняв пустоту, качает её и мёртвой колыбельной баюкает. Вся жизнь в ту тень ушла. Его накормить нельзя. Оно само тебя съест, если привяжется.

Она резко выдохнула, отгоняя видение.

— Но оно не то чтобы злое. Голодное, а еда его — не хлеб, не молоко. Жизнь, тепло, забота — всё, что мать даёт. И если ты вступишь с ним в игру, если хоть раз дрогнешь и пожалеешь, хоть на миг поведёшь себя как мать, оно вцепится в тебя. И будет сосать, пока не останется от тебя скорлупа. Оно не понимает границ «можно» и «нельзя». Для него «хочу» — единственный закон. Ты с чем-то подобным столкнулась?

Это было не вопросом, а утверждением. Крада кивнула, садясь.

— Столкнулась. И оно сильное становится. Мне нужно знать его слабое место. Не душу, а в теле. Самую уязвимость.

Лима долго смотрела на неё, потом поднялась, подошла к поставцу, будто за водой, но просто постояла там, прислонившись лбом к прохладной древесине.

— Кости есть, — наконец сказала она, не оборачиваясь. — С четвертого месяца уже ясно. Но они… не такие, как у нас. Мягкие, гибкие, называются хрящи, а не кости. Они крепчают после, на воздухе, от солнца, от молока. А там, внутри… они как гибкие веточки. Не сломаешь, а согнёшь.