Чтение онлайн

Крада отошла подальше от избы Велимиры, туда, где сугробы лежали неровными, никем не утоптанными волнами, и тихо бросила через плечо, не оборачиваясь:

— Моровка, выходи, знаю, что следом идёшь.

Тишина. Только ветер шуршал позёмкой по насту, сдирая с верхушек сугробов искристую пыль и гоняя её вдоль замёрзшей колеи. Крада ждала, не двигаясь. Она знала этот взгляд — прилипчивый, тоскливый, как изморось на ресницах. Он и сейчас скользил по затылку холодными мурашками.

Из-за угла старого, покосившегося амбара высунулась знакомая сероволосая голова.

— А тебе почём известно, что я иду? — спросила девочка-недевочка, переступая босыми ногами по снегу, будто по тёплому песку. На тонких голенях не было ни синевы, ни гусиной кожи — только матовая белизна, как у выбеленной речной гальки.

— От тебя пахнет пустотой, — сказала Крада, наконец поворачиваясь к ней. — Как из продушины погреба весной, когда уже всё съели. Чувствуется за версту.

Моровка надула губки. Она наклонила голову к плечу, на плечи осыпалась серебристая пыль.

— Умная. А я думала, от меня снегом пахнет.

— Снегом пахнет свежесть. А ты пахнешь… старым льдом. Сколько тебе лет? И… как там тебя?

Личико моровки дрогнуло. Детская обида мелькнула в её круглых глазах и тут же сменилась холодной, древней усмешкой.

— Зачем звала? Чтобы обижать?

— Да чего ж не позвать? Всё одно без дела маешься…

— Чего это без дела? — на мордашке появилась важность. — Откуда ты взяла, что маюсь? Да у меня забот невпроворот. Я как все — дитё нянчу. Такое сейчас нам дело поставлено.

— Видела я ваше «дитё», — кивнула Крада. — Злое и ненасытное.

— Ну, — развела руками моровка, — какое есть, мы не выбирали. Хотя да… Иногда, знаешь ли… Играть не даёт.

— Да тебя к нему и не допускают, — улыбнулась Крада.

Та стрельнула обиженным глазом:

— Ты-то почём знаешь?

— Шарфик! На тебе шарфик его матери. Он бы его сразу забрал, если бы учуял. А раз не учуял, значит, ты и близко к ледяному дитю не подходила. На побегушках держат, да? Самые скучные поручения?

— Ну… — та замялась.

Удивительно, но саму моровку оказалось заморочить очень даже нетрудно. Может, она и в самом деле была маленькой и глупенькой? Крада даже одёрнула себя: ну вот сейчас прямо совсем не время нелюдь жалеть.

— Не пускают, — наконец доверительно кивнула недевочка. — К нему не пускают, сами со мной не играют, заняты всё время. А мне ску-у-учно…

— А если… — Крада понизила голос до доверительного шёпота. — Если я могу сделать так, что «дитё» успокоится? Перестанет злиться и скучать, сестёр твоих с тобой поиграть отпустит.

— Как? — искреннее любопытство зажглось в глазах нелюди.

— Для этого мне нужна вещь, которая с ним связана.

Взгляд Крады упёрся в шарфик, болтающийся на шее у моровки. Дева тут же дотронулась до него пальцами — не хвастливо, а почти нежно.

— Эта? Ты опять про шарф Зоры? Он же мой теперь, я тебе говорила. Кто нашёл, тот и владеет.

— Знаю, и не прошу подарить. Одолжи на одну ночь. Для обряда на успокоение.

— Нет! — моровка сделала шаг назад, сжимая ткань в кулаке. — Это самое красивое, что у меня есть.

— А если я дам тебе кое-что взамен?

— И что? — глаза моровки вспыхнули жадным огнём.

Крада медленно, будто нехотя, сняла с мизинца левой руки маленькое, сверкающее на косом зимнем солнце, колечко. Медное, дешёвое, с потёртым узором в виде волны — батюшка когда-то давным-давно выменял на ярмарке у странного старика. «На счастье», — сказал тогда. Счастья не принесло, но как память Крада его носила.

Она подняла кольцо так, чтобы тусклый солнечный луч упал на него, и металл вспыхнул коротким, обманчиво горячим бликом.

— Смотри! Оно блестит куда сильнее. Ты же блестящее любишь больше, чем просто красивое?

Моровка застыла. Глаза её стали как две лужицы, в которых отражалось медное колечко. Она потянулась к нему, но Крада сжала кулак.

— Сначала шарф. Ты мне его даешь на одну ночь, я утром верну, а кольцо навсегда твоё. Будешь самой блестящей среди своих сестёр.

Моровка, уже пойманная на крючок, всё же с подозрением косилась на шарф, будто впервые прикидывая его истинную ценность.

— Ладно! — выкрикнула она вдруг, решительно, и резко сдёрнула шарф с шеи. Но не протянула, а швырнула его в снег перед Крадой, будто боялась, что передумает в последний миг. — Но только на одну ночь! До первых петухов! А если завтра не вернёшь… я… я тебе такое… такое! Во сне заморочу! Так, что не проснёшься никогда, и будешь сама нянчить ледяных червей!

— Договорились, — спокойно подняла Крада шарф. Ткань была холодной, но не смертельно выстуженной, и сквозь запах мороза и чего-то неопределённо сырого, всё ещё витал слабый, едва уловимый шлейф дыма и горькой полыни, наверное, тот самый призрачный запах Зоры.

Она протянула кольцо. Моровка схватила его с хищной быстротой, прижала к груди, а потом поднесла к самым глазам, вращая и любуясь игрой тусклого зимнего солнца на меди.

— Моё… — прошептала она с благоговением. Потом вдруг встрепенулась, сунула кольцо за щёку, как белка орех, и метнулась к амбару. — Не забудь! К утру! А то хуже будет!

Она скользнула за угол и исчезла, будто её и не было. Только следы маленьких босых ног вели в никуда.

Что ж, часть дела сделана. Это оказалось проще, чем Крада опасалась.

Мороз, который раньше лишь щипал кожу, теперь впивался в лицо стальными зубьями. Воздух стал густым, тяжёлым, его было трудно вдыхать. «Морок крепчает», — подумала она с тоской. Самая долгая ночь набирала силу, и всё живое инстинктивно жалось к теплу очагов. Крада, вздохнув, смяла в руке шарфик. Осталось отдать его межмеженке, а затем вернуть моровке. Осталось? Ну да, «только и всего»…

В избе было не просто тепло, а блаженно, утробно жарко. Запах свежей сдобы, масляной пшённой каши, жареного с луком сала въелся в самые брёвна стен, в потолочные матицы, и казалось, даже только этим запахом, густым и питательным, можно насытиться. Тишину нарушало лишь равномерное посапывание Людвы, задремавшей на лавке с веретеном в руках, да поскрипывание драгоценной бляхи, которую Варька начищал до слепящего блеска в надежде выменять чего подороже да побольше.