Чтение онлайн

— Где-то я буду завтра? — одними губами, беззвучно прошептала Крада, глядя на этот снежный водоворот. — Если вообще… Буду.

Она постояла ещё мгновение, слушая, как ветер завывает в голых ветвях, потом твёрдо стряхнула оцепенение и пошла к дому Леся.

Во дворе она обошла замёрзшее корыто с переваливающейся за края шапкой снега, направилась к поленнице, откуда доносился характерный треск. Бабка, кутаясь в огромный, как перина, пуховый платок, с размаху вгоняла топор в мощную колоду. Каждый удар отдавался звонким, сухим эхом в морозном воздухе.

Увидев Краду, она не остановилась, лишь на мгновение задержала топор на взлёте и кивнула головой в сторону тёмного провала сеней:

— Проходи. Не стой на морозе-то.

— Как он? — спросила Крада, переступая через порог.

— Твоими стараниями, — бабка снова взмахнула топором, и щепа брызнула белой звездой. — В себя пришёл. Бредил мало, больше спал. Тебя спрашивал первым делом, как открыл глаза.

Крада зашла в дом, и с мороза в тепло натопленной, душноватой избе из носа тут же потекло, в глазах поплыло — стаял иней на ресницах. Она шмыгнула, грубо протерла лицо рукавом. Лесь лежал на полатях, укрытый по самый подбородок лоскутным одеялом. С закрытыми глазами, но веки подрагивали, а дыхание было неровным, прерывистым.

Крада подошла ближе, тенью скользнув по бревенчатой стене. Улыбнулась:

— Эй, не притворяйся! Веки-то ходуном ходят, как у пойманного зайца.

Лесь открыл глаза, смутился.

— Я… Бабка сказала? Я думал, что если притворюсь всё еще без сознания… Тогда ты подольше побудешь. Не сразу, как Морок отступит, уйдёшь.

Признание прозвучало так жалко и прямо, что у Крады всё сжалось внутри. Ершистый, упрямый Лесь, готовый на драку из-за случайного слова, сейчас выглядел маленьким, напуганным мальчиком, цепляющимся за любое внимание, лишь бы не остаться одному в этой долгой ночи.

Она присела на краешек полатей, стараясь не потревожить. Внимательно глядела на бледное, будто омытое молоком, лицо и тёмные, синеватые подводки под глазами. Словно его не просто заморозили, а выморозили изнутри до самого края, до тёмной тины на дне колодца, а лишь потом оттаяли, и всё ещё не до конца.

— Ну как ты? — спросила она тихо, почти шёпотом.

— Голова гудит, как улей, в который камень бросили, — хрипло ответил Лесь, пытаясь приподняться на локте и тут же слабо опускаясь обратно. — И холодно… Внутри болит, будто мне вместо костей хворост наломали, острый, сухой. Или… песок холодный, колкий насыпали во все жилы.

— Это пройдёт, — успокоила она его, сама не веря до конца своим словам. — Нужно время. И думать о тёплом. О чём-то, что душу греет, а не только тело.

— О тебе? — выпалил он и тут же закашлялся, отчего его бледные щеки покрылись нездоровым, пятнистым румянцем.

Она опять вздохнула. Прямота Леся даже в полубреду была и обезоруживающей, и утомительной.

— Лесь… Волега ловцы поймали. Мне нужно идти, его выручать.

— Я с тобой… — он резко дёрнулся, пытаясь соскочить с полатей, но тело не слушалось. Тут же, с тихим стоном, откинулся на подушку, побледнев ещё сильнее, почти до синевы. — Да что же это… как тряпка…

— Лежи, — Крада поправила сбившееся одеяло. — Ты уже своё геройство совершил, Варьку спас. Теперь моя очередь. Это мой кречет, и моя… обязанность.

«Геройство» возникло в мыслях и тут же растаяло. Ну какое это геройство? Необдуманное безумие.

— Он же… Не совсем кречет, так? — Лесь прикрыл глаза.

Крада вспомнила, как несколько месяцев назад Волег вот так же лежал перед ней в батюшкиной избе слабый и беззащитный. Они были похожи — Лесь и кречет: ярким огнём, что горел в них, гневом, яростью, необузданным порывом.

— Нет, — тихо сказала Крада. — Не совсем. Но это… его выбор. Как и твой был выбор. Вы с ним… похожи.

А у самой сердце сжалось. Что же ей на таких неистовых парней так везёт-то? Один крылатый, второй — ледяной, и оба в беде.

— Крада, — окликнул Лесь её, уже без наигранной слабости. — Он… птица-то. Он за тебя жизнь отдаст. Я ж видел, как он на меня кинулся тогда… Ревновал или думал, я тебе угрожаю?

Она пожала плечами:

— Он птица сейчас, у него в голове всё перемешано, кто знает, что он думал-то… Расскажи, как это было? С Варькой.

Лесь молчал, глядя в потолок. Потрескивали поленья в печи.

— Плохо помню, — наконец выдохнул Лесь. — Вернее, вот я иду, Варьку вижу — это по-настоящему. А потом как в тумане. Глазницы пустые, а в них… звёзды, что ли? Ледяные искры. И холод от него — волной. Дыхание перехватило. Варька встал как вкопанный, на этот… этот взгляд смотрел. А тварь — на него. Я… — Лесь кашлянул, и кашель был сухим, колючим. — Я просто шагнул вперёд, вклинился между ними. Закричал что-то. Может, «пошёл вон», а может, матом. Не помню. А тот… посмотрел, — в глазах Леся вспыхнул тот самый ужас, чистый и бездонный. — Не на меня, а сквозь, будто я… пустое место. Прозрачное. И стало внутри… тихо и холодно. Всё, что во мне кипело — злость, досада, даже страх — всё разом вымерзло. Остался только этот взгляд. И лёд. Лёд везде.

— Он тебя не видел, — тихо подтвердила Крада. — Ты для него не существовал. Как человек.

— А как что? — просипел Лесь.

— Как ветка на пути, которая пройти мешает. Её можно сломать, замёрзшую, что он и сделал. Вернее, попытался. Но ты парень не промах.

Она ободряюще улыбнулась.

— Да я-то что… — он с досадой отмахнулся. — Если бы не ты… Стоял бы ледяной статуей в том мёртвом дворце, о котором бабка говорила.

Крада наклонилась и быстро поцеловала его в щёку, и щека эта тут же, вне зависимости от желания Леся, предательски заалела.

— Ты… это…

— Для жара, — пояснила Крада. — Вишь, как разрумянился. Вот тебе и огонь.

— Ладно, — он вдруг счастливо улыбнулся. — А я-то подумал, что ты прощаешься. Но ежели так, то давай и другую, а то жар-то в одну сторону ушел. Непорядок.

Крада засмеялась, коротко и искренне, уже отходя от полатей.

— Другую заработаешь, как на ноги встанешь. Выздоравливай, герой.

Она вышла, оставив его лежать с глупой, довольной улыбкой и горящей щекой. Пусть этот жар греет изнутри, пока Крада будет разбираться с холодом снаружи.

Она наступила, самая длинная ночь. Когда петухи забывают петь, а тропинки закручиваются в спираль, возвращая путника трижды к одной и той же заиндевевшей сосне. Холод этой ночи убивал не тело первым — он уничтожал надежду на то, что это когда-нибудь кончится. Казалось, что привычный порядок вещей — день, ночь, снова день — где-то далеко отсюда сломался, как ледяная игла. Не было ни намёка на рассвет, даже в памяти. Только одна, бесконечно растянутая, чёрная минута, которая длилась уже целую вечность.