Чтение онлайн

— Чем Вы по жизни занимаетесь? Работаете или живете на увесистые проценты? — мать старается поддерживать вежливость и сохранять достоинство. — Если не секрет, конечно. Вопрос корректно задан? Я не позволила себе ничего лишнего?

— Я музыкант.

Кратко и по делу! Не соврал, а вот она натянуто улыбается и елейно дальше спрашивает:

— А на каком инструменте, и в каком оркестре, Сергей?

— Гитара, электро-, акустическая, классическая, немного фортепиано, барабанная установка, но последнее исключительно под соответствующее настроение. Ведущий гитарист в местной рок-группе, — на полном серьезе ей выдает. — Это юношеское хобби, странным образом переросшее в основной род занятий. Вообще говоря, по основной специальности я инженер по пожарной безопасности, лейтенант службы гражданской защиты, служил недолго. Всего лишь три года, но…

— У Вас очень странная биография, — мама хмыкает и странно улыбается.

По-моему, ее не радует то, чем мой Сережа занимается? Надеюсь, что я предвзята к своей родительнице и не права в этом скоропалительном выводе.

— Эухения!

Прикрываю глаза и добротно, основательно, краснею. Отворачиваюсь в сторону и пытаюсь встать, но Смирнов слишком крепко мою руку зажимает. Кривлюсь от боли, шиплю и закусываю губы, а краем уха улавливаю издевательский шепот слева:

«Что за черт? Э-У-Х-Е-Н-И-Я? Какое имя! Охренеть! Чика, да ты ацтекская царица!».

Пожалуй, я убью Смирнова после этой смехотворной, превращенной в дебильный фарс, видеоконференции!

— Замолчи, замолчи, замолчи, да закрой же ты свой рот, дурной отец! — выкрикиваю в камеру навороченного компьютера.

— Доча, сошныко, прифед, — с нежным выдохом отче продолжает.

— Добрый вечер! — Смирнов совсем не затыкается. — Меня зовут Сергей. А Вы, Франциско?

— Та, канешна. Прияшно понзакомица, — отец старается для приветственного пожатия протянуть к экрану свою руку.

— Ему приятно с тобой познакомиться, Сережа, — со злостью в голосе шепчу. — Корявый русский — это все, на что способен наш Франциско!

— Женя! — мать орет в экран. — Замолчи сейчас же, неблагодарная.

— Я понимаю, чика, понимаю. Перестань так дергаться, — Смирнов прищуривается и плотоядно улыбается. — Ты стесняешься родителей, что ли, малышка Эухения?

Дергаюсь и вырываюсь. Глядя пристально ему в глаза, с яростью шиплю, забрызгивая ядовитыми слюнями:

— Я тебя убью! Убью! Убью! Козел!

А вот в экран выкрикиваю:

— Меня зовут Женя! Женя! Женя! ЖЕНЯ! Запомни, черт тебя дери, и хрен с тобой! Мама, пусть он уйдет!

Подскакиваю и зажимаю рот. Накатывает сволочная тошнота уже второй раз за только занимающийся день.

— Детка, ты заболела? Что случилось, Женя? — мать приподнимается и на расстоянии тянется ко мне через цифровое матричное пространство. — Господи, Сергей!

— Она отравилась, — Смирнов пытается спасти меня. — Несвежее суши — я, как недалекий, настоял, она, бедняжка, отказывалась. Жене не понравился лосось, и детка слегка перебрала с полусладким вином…

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Какое скотское лицемерие! Тома! Теперь так всегда? Это же пытка! Ей-богу, я не выдержу!

Запираюсь в туалете и в канализацию негромко бекаю. Сколько нахожусь в этой тесной конуре — черт его знает! Похоже, я немного прикемарила возле гигиенической урны.

— Жень, детка, — кто-то осторожно хлопает меня по влажным щекам, — ты тут как? Тошнило? Ты опять рвала?

— Сережа, — прищурившись, навожу резкость на свой вынужденный «будильник». — Господи! Что со мной случилось? Мама? Отец? Они… Обиделись?

— Мы закончили, я за нас двоих с ними попрощался. Все в порядке. Ты их любимая малышка — так отец сказал. Мне почему-то кажется, что я ему понравился. У него хороший русский. Зря ты гонишь на отца!

Этого мне только не хватало! Мужская солидарность, да? Сергей подхватывает меня под коленками и стремительно отрывает от кафельного пола.

— Мне кажется, ты в положении. Не спорь со мной, чикуита! Тшш! Ты ждешь ребенка, детка.

— Не может быть, — уткнувшись в мужскую шею, словно в лихорадочном бреду шепчу, — ты ошибаешься, Сергей…

Нет! Нет! Были месячные, были… Я помню и гаджет отметкой пискнул. Из тех «положительных симптомов» одна лишь тошнота и стойкое отсутствие аппетита.

— Ты не сказала, что самолет уже так скоро. Почему?

— Пожалуйста, — скулю.

— Я в чем-то виноват? Почему ты не хочешь, чтобы я полетел с тобой?

Потому что я боюсь оттуда не вернуться. А так у меня будет прекрасный повод купить дорогостоящий билет на обратную дорогу.

— Сережа, я вернусь. Обещаю.

— Жень, я не буду мешать тебе. Не оставляй меня здесь. Слышишь?

— Ты боишься…

— Не хочу, чтобы ты куда-то без меня летела, на поезде тряслась, каталась в чьей-либо машине. Не хочу разлуки, пусь даже короткой, — он резко замолкает, перешагивая через несколько ступенек, практически до нашей спальни добегает. — Скажи сейчас, когда тебя ждать? Через два, три, четыре, пять… Сколько дней, чикуита?

Я не знаю, Серый! Ничего не знаю. А вдруг мне там понравится…

Морозов вертится на своей любимой кухне, а я с открытым ртом наблюдаю за его стихийным, но старательно выписываемым, узором из начальствующих шагов.

— Он как-то сильно изменился, Леха, — констатирую наблюдаемую мной картину. — Какой-то не такой, — с выдохом обеими руками до красноты растираю свое основательно заросшее лицо. — Фух! Словно… Хрен его знает! Это, бл, Зверь? — прищуриваюсь и еще внимательнее присматриваюсь. — Это вообще Морозов, Макс нашего Шевцова?

— Ну, зайчик, как давно ты не был дома. Макс, Макс, МаксиЗверская скотина, телохранитель Надьки Прохоровой. Наш сучий дикий Зверь, любезно и по доброте душевной, а также из большого незатыкающегося детского чувства, переросшего в физический контакт на две разнополые, тут слава богу, персоны, взятый куклой на строгач. Смотри, как мылит харю и обрабатывает зубы. Там Голден леди зорко бдит. Он ведь женат и имеет двух ребятишек, Серж. Забыл об этом? Просто зашибись, ну ты и козел, друг детства!

Да уж, забудешь о таком! Но… Да! Козел — последнего совсем не отрицаю!

— Не могу поверить, что…

— А ты постарайся. Почему не ешь?

— Ем, братец, ем. Просто, — открываю рот и сразу с накатившим откуда ни возьмись речевым ступором застываю, — просто, просто, просто…

— Она согласилась? — мой монотонный речитатив вдруг не пойми с каких херов перебивает братский несвоевременный вопрос.

Вскидываю на него глаза:

— Она? Кто конкретно?

— Фильченко, Серый, Фильченко! Дала добро на «эксгумацию» вашей с ней греховной составляющей? — посмеивается старшенький гаденыш.