Чтение онлайн

Выставляю импровизированный мини-завтрак на деревянный поднос и чуть ли не кланяющейся на каждом шаге, заискивающей перед вредным клиентом походкой подбираюсь к никак не просыпающейся Шевцовой. Располагаю «кулинарные изыски» прямо у нее перед носом, и отступив на небольшое расстояние, скрестив свои руки на груди, спокойно жду реакции. Один, два, три, четыре…

— Ку-ка-ре-ку-у-у! — тихонечко горланю, изображая молодого петуха на заборе у бабушки в деревне. — Ку-ка-ре-ку-у-у-у! Пи-пи-пи-пи, пиу-пиу-пиу!

Женские ресницы вздрагивают, а сама Наталья нервно, дёргано кутается с головой в легкое одеяло. Вижу, что там в своей вынужденной норке Черепаха почесывает себе нос и растирает заспанные глаза.

— Ку-ка-а-а-а… — недоговариваю свой вынужденный актерский текст.

— Велихов, ты вообще в себе? — рычит из-под одеяла, недовольно и с утра пораньше.

— Просыпайся, сурок. Так всю жизнь проспишь! Там за нашим куполом великолепная погода, — ухмыляюсь и двигаю поднос еще немного ближе. — А тут смотри, что тебе волшебник на завтрак в постель принес.

— Я об этом не просила, — грустно, повышая голос, выдыхает.

Я, блядь, просил! Ей-богу! Она прямо с самого утра напрашивается на неприятности и на дебильный скандал.

— Наташ! Что опять не так? Будь так добра, проясни ситуацию. Я ведь извинился за то, что бесцеремонно ответил на твой очень личный и сверхсекретный звонок. Теперь мне еще на колени надо встать? Хотя я считаю, вернее, я абсолютно уверен, что это лишнее. И все же вынужден предупредить тебя, что этого ты точно никогда, ни при каком раскладе, не дождешься от меня. Этого никогда не будет! Я не собираюсь ползать в ногах у взбалмошной бабы, подавая ей жалкие челобитные или слезно вымаливая прощение за то, в чем я, по сути дела, не сильно-то и виноват. Так мне убрать поднос, Шевцова? — спокойно задаю вопрос.

— Извини, Гриша. Я в такое утреннее время не очень радушна и гостеприимна. А тут… — Наташа все-таки выбирается из-под одеяла, и отталкиваясь двумя руками от матраса, двигается задом к изголовью кровати. — Дело не в том, что ты поговорил с моей мамой, просто я действительно не люблю ранние подъемы. Я не только Черепаха, но еще и Сова. Каждые выходные дни ты будишь меня словно собираешь на заводскую смену. Такое трудно безболезненно для нервной системы пережить. Я об этом говорю, а не про то, о чем ты подумал.

— Принимается! Учту! Освободи мне место, пожалуйста, собственница, — указываю подбородком и становлюсь одним коленом на кровать.

Наташка абсолютно голая под одеялом — вот такой приятный бонус и, что называется, прямо с утра. Грудь выскакивает, подпрыгивает, а Шевцова быстро сводит плечи и искоса поглядывает на меня.

— Прикройся, бесстыдница, — одной рукой приподнимаю поднос, а второй пытаюсь подтянуть к ней край откинутого одеяла. — Не совращай меня собой. Сейчас не надо! Нет желания, ты меня совсем не возбуждаешь, а только до умопомрачения злишь и выводишь из себя. Я не хочу тебя. Все! Точка! Финал! Такая вот трагедия! Фи-фи-фи, некрасивая, просто никакая, к тому же слишком тощая, и еще голодная девчонка с вечно недовольным выражением лица…

— Спасибо, Гриша. Ты такой галантный и тактичный, а еще очень вежливый и чрезвычайно честный человек. Мне даже страшновато становится от предвкушения следующей реплики от воспитанного и хитрого, изощренного в словесном деле, умеющего вести беседу и навешать лапши на уши адвоката! — Шевцова стягивает свой утренний постельный наряд на груди и пропускает шелестящую ткань под мышки.

— Не беспокойся. Дальше разговаривать не намерен, буду просто силой брать. Поверь, Наталья, ты почувствуешь колоссальную разницу с тем, что было до грядущего момента, когда мне надоест с тобой нянчиться, как с фарфоровой куколкой, и я включу озабоченного самца на полную катушку. Ты ведь ходить не сможешь, Черепаха, разве что только ползать на животе с закатанными глазами и слюнями, тонкой струйкой вытекающими у тебя из приоткрытого рта. Вот так тебя вштырит от того, что я намерен сделать с этим телом. Ты будешь орать, визжать, царапаться, извиваться подо мной и выползать… Так я вижу наше дальнейшее время вместе. Но скорость черепах и предполагает такое себе неспешное передвижение, а их молчаливость и выражение морды в принципе совпадают с грядущим посткоитальным состоянием Шевцовой Наташки. Поэтому, ничего сверхъестественного, все так, как и должно быть. Правда, в твоем случае все-таки добавим почти парализованные нижние конечности и напрочь отсутствующую членораздельную речь, возможно только:

«Боже-Боже, да он… Мой сексуальный Бог!».

Будешь волочить раскрытый таз и жалобно стонать…

— Спасибо. Очень живописно. Главное, чтобы я все-таки не зря своих конечностей лишилась и голос надрывала, Велихов. Хотелось бы в финале ора яйца в песок отложить. А то…

— Не командуй мной, а то… — подаюсь лицом к ее губам. — Что-то мы давно не целовались с тобой, Шевцова.

— У меня неприятный запах изо рта, — быстро отвечает и не отклоняется от моего напора.

— Такие отмазки, Натали, срабатывают всего лишь раз и то, как говорится, они рассчитаны на юного, неопытного в этом деле дурачка. Потом что-то подобное просто подогревает полового партнера на непосредственную проверку, — касаюсь губами ее губ, шепчу и продолжаю. — Скажем «доброе утро», мой кроватный друг?

Наташа все же отстраняется и ерзает на кровати, собирая и натягивая на себя почти все одеяло. Я только то и делаю, что кряхчу и освобождаю сильно натягивающуюся от ее жалких попыток ткань.

— А что это такое? — к своему вопросу подключает так же недоумевающий от представленного взгляд. — Ты умеешь печь, Велихов?

— Вообще-то у меня много талантов, Шевцова. Но печь могу, вернее, не я, а микроволновка, только такие вот кексы-пятиминутки. Я не умею готовить. Зачем мне это? Я же мужчина, у меня будет персональная кухарка, к тому же прачка, уборщица, и шлюха…

— А еще мать и нянька для твоего ребенка, — добавляет шепотом.

Игнорирую ее реплику и дальше продолжаю:

— Просто сладкое люблю, Наташа.

— Сладкое? — изумленно ставит глазки. — Конфеты, например?

— Нет. Только выпечку. Сдобные булочки, круассаны, бисквиты там всякие. А что не так? — устанавливаю поднос между нами и прошу начать уже пробовать то, что я старательно приготовил. — Приступай! Думаю, что тебе понравится.

— Сладкое и мужчины. Или сладкое и ты, — поднимает и со всех сторон рассматривает горячую вкусняшку, заглядывает даже под низ, а затем подносит к носу. — Там есть шоколад? Вот эти штучки, это ведь крошки? — пальцем указывает в зерна, не расплавившиеся в тесте.

— Да, шоколадные кусочки и обыкновенное какао в массу.

— Обалдеть! — Шевцова откусывает, облизывая губы и придерживая выпадающие изо рта крошки. — М-м-м, это превосходно. Очень вкусно, Велихов. Спасибо, Гриша, — тянется ко моей щеке и целомудренно касается своими губами моей щетинистой кожи.

— Не за что, — замедленно ей отвечаю, ощущая, как горит то место, к которому Наташка приложила внезапную нежность. Немного отойдя от шока, я тоже приступаю к очень легкому завтраку.

Наташка с аппетитом ест. Она права! С питанием у Шевцовой нет проблем. Видимо, то лживое лечение не только не шло ей на пользу, но еще и подрывало здоровье всех систем ее и без того не сильно мощного организма.

— Чем сегодня займемся? — Наталья, закладывая в рот последний кусок выпечки, неторопливо, по чуть-чуть, отпивает свой кофе.

— Там прекрасная погода. Можем погулять. Просто побродить в лесу.

— Тут совсем нет развлечений, — говорит как будто с долей сожаления.

— Тебе нужны аттракционы? — отряхиваю крошки с рук. — Секса-квеста не хватает?

— Наоборот. Мне нравится это место, Велихов. Здесь можно быть самим собой и не играть роли, выдуманные для тебя надменным, но все же глупым, обществом.