Чтение онлайн

Ну да, ну да! Как я мог забыть? Гордую Шевцову сладеньким не подкупить! Перебираю пальцами по рулю и слушаю рокот урчащего движка, а удовлетворившись качеством оборотов, наконец-таки выруливаю на основную дорогу.

Она спит на заднем, а я неспеша, застыв с рулем в одном стационарном положении, прочесываю километр за километром до места наших постельных встреч, постельных кувырканий, акробатических этюдов и сексуальных поз с Наташкой. Почему-то сегодня я не тороплюсь совсем, скорее наоборот, оттягиваю момент встречи со стеклянным теремом, в котором мы с ней в течение трех дней и двух ночей живем, как женатая пара в свой медовый месяц. Я действительно забронировал этот домик на полугодичный срок, четко придерживаясь оговоренного в договоре с Черепахой. Владельцы кемпинга были, безусловно, счастливы моей авансовой щедрости, заинтригованы нашей заинтересованностью именно этим домиком, но все-таки не упрямились непрошибаемому постоянству его жильцов. Ведь мы не пропускаем наши встречи, даже в периоды, когда Наталья отказывает мне в интимной близости.

Это случилось буквально через две недели после начала нашего регулярного общения. Она смущалась и краснела, но так ничего и не сказала, однако я все прекрасно понял. Понял, что у Натальи, видимо, те самые женские слезливые дни. Все так и оказалось! Шевцова проплакала полночи в душевой кабине, сидя на полу под острыми каплями теплой воды, монотонно протыкающими ей кожу, намереваясь вызвать помрачение рассудка у добровольной жертвы, заточенной в прозрачном плексигласовом боксе, словно в какой-то то ли китайской, то ли японской изощренной пытке. Я вытащил ее силой, затем, естественно, выслушал море негодования и истерических воплей и слюней, яростно выплескивающихся мне в лицо, мощно прекратил ее буйство, легко отхлестав по щекам, а затем сильно прижав к себе абсолютно голое вздрагивающее изможденное недоеданием и нервами тело. А когда Наталья согрелась и пришла наконец-таки в себя, спокойно поинтересовался, что ее так расстроило, возможно у женщины боли, неконтролируемое психическое состояние или еще какие прелести того ежемесячного женского состояния. Оказалось, что она так сильно переживала из-за того, что все попытки зачать ребенка были безуспешными, тщетными и мы зря… Вот тут я вскипел, не дослушав ее слезливых объяснений, моя кровь взыграла, а мозг прекратил контролировать нормальную человеческую речь и тогда впервые я грубо оторвался на ней, закончив за нее ее дебильное предположение словами:

— Зря е. ались, Наташа? Зря трахались, как кролики? Ты так недовольна, что я не заделал тебе ребенка через три хромающие попытки? Значит, будем чаще встречаться, будем вообще не вылазить из кровати, а я раздеру тебя, как дешевую шлюху, но напичкаю матку эмбрионами, выложив ее стенки оплодотворенными яйцеклетками, как щедро сдобренную мелкими плодами ветку облепихи. Такой вариант тебе подходит?

Наташа с открытым от изумления ртом странно присмирела, словно испугалась незавидной участи быть сразу многодетной матерью, и обрела долгожданный здравый смысл, и тут же предложила… Секс!

— Нет, — я отказался категорически и наотрез.

— Ты брезгуешь из-за крови? У меня уже…

— Я брезгую твоим неадекватным поведением, Натали. Только им. Да и еще в наличии огромный страх заполучить или заразить тебя какой-нибудь глупой болячкой в это время, когда ты, словно распустившийся бутон, раскрыта для всевозможных инфекций… Мы подождем! Подождем… Если хочешь ласки, я предоставлю тебе ее, но проникающих отношений у нас не будет.

Короче, я, видимо, мялся, возможно, чего-то даже стеснялся или боялся, потому и придумывал на ходу отмазки, но все же свое намерение целиком и полностью сдержал и не трогал Наташу в те действительно критические для нее дни. Мы гуляли с ней по лесу, пускали наперегонки бумажные наспех скроенные кораблики в той хиленькой речушке, затем давали взлет таким же самолетикам, еще катались на той качели, делали упражнения для ее медленно восстанавливающейся руки и занимались юношеским безобидным сексом на цветочной поляне. Я помню оголенное по пояс женское тело, при дневном свете переливающееся словно рыбья чешуя, досконально помню ее отзывчивую грудь на ручную ласку и облизывания моего бесцеремонно неугомонного языка. Я растирал ее сквозь тонкую джинсовку, а Наташку крючило, трясло и изгибало. Она то и дело сводила ножки вместе и останавливала мою руку, я замирал и снова занимался лаской ее груди, а после Черепашка впервые сделала мне минет…

— Сколько с меня? — облокотившись на стойку у кассира, спокойно уточняю.

— Одна тысяча семьсот пятьдесят восемь рублей, — совсем юная девчонка предлагает. — Может быть, пакет?

— Угу. Средний, если есть, — достаю бумажник и вытягиваю подходящую карту.

— Да. Одна тысяча семьсот шестьдесят шесть рублей.

Кассир пробивает бумажную сумку, а я, протянув ей карточку для оплаты, укладываю завтрашнее гастрономическое развлечение для Наташи. Шевцова очень любит… Зефир! Или маршмеллоу, как сейчас повсеместно говорят! Я взял все, на что упал мой цепкий глаз — огромные яблочные дольки в шоколаде, склеенные половинки со сгущенкой, с орешками и каким-то фруктовым наполнителем, пружинящие полоски, перекрученные жгутом, завитые в замысловатый кок и выпущенные какой-то кондитерской стрелой. Все, что было на прилавке в этом заведении, я уложил в свою потребительскую корзину. Наташка точно не останется голодной на те дни, которые мы с ней вместе проведем.

Рассчитавшись, спокойно отхожу от кассы и выхожу из придорожного магазина, теперь покачиваясь, направляюсь к нашей припаркованной возле торговой лавочки машине…

Наташка — гуру орального секса. Как оказалось! Что очень неожиданно, если честно. Видимо, старпёр все же был не прочь потрогать пенисом женское горло и любил побоговать перед вечерним просмотром телевизионных новостей, пока «бесплодная» молодая жена, стоя на коленях ублажала его вялый член. Вялый, там абсолютно без сомнения! По-другому просто быть не могло. У него ведь эректильная дисфункция, а это означает, что мужик, как говорится, больше не жилец. Наши легкие, сердце, мозги, печень и селезёнка заключены в «яичной скорлупе». Мы как те самые Кащеи — полноценная жизнь только в яйцах и в уверенно стоящем члене.

Сейчас я вспоминаю, как она мягко двигала здоровой рукой по моему стволу, как нежно и с интересом обводила своим большим пальцем венчик члена, неспециально-специально задевала и трогала, словно полировала алую головку, а затем вдруг, не широко раскрыв рот, прикоснулась языком ко мне, словно к шарику с мороженым.

Стою, положив руки на крышу автомобиля с продуктовым пакетом наверху и вспоминаю ту нашу с ней игру. Прокручиваю картинку неторопливо, припоминая каждую черточку, каждый мелкий жест, которые Шевцова демонстрировала в тот момент. Наташа сосала медленно, даже одухотворенно, брала неглубоко, но оттого, видимо, и было мне приятно, что она это делала несмело, но точно, точно, точно стерва знала, на какие кнопки ей, как исполнительнице, следовало нажимать. Она то ускоряла темп своего движения, то вдруг резко замедлялась, иногда даже то ли игриво, то ли с вызовом, то ли заискивающе, словно маленькая лапочка, посматривала на меня, в основном Черепашка молчала, только спокойно и уверенно дышала, двигала губами по стволу, очень мягко и размеренно, и не создавала тот самый, если честно, отвлекающий, а иногда и раздражающий, чавкающий порнографический экстаз-эффект. Наташа следовала языком по каждой выступающей, пульсирующей вене на дергающемся члене, массировала подскочившие куда-то яйца, гладила мошонку, играючи, щекотала мою промежность и пальчиком царапала кожный шов. Я дергался, как паралитик, шипел, постанывал и откидывался на землю, затем подкатывал глаза и, словно находясь в забытье или горячечном бреду, мотал головой, потом еще шептал что-то, слегка похожее на:

«Твою ж мат-а-а-ать… Наташенька, спасибо»,

но кончить Шевцовой в рот так и не решился, плавно и уверенно отстранил ее от себя. Не сводя своего взгляда от странно поблескивающих, словно от наслаждения и предвкушения разрядки, женских глаз и очень влажного натруженного моей плотью рта, одной рукой оглаживая ей грудь, пощипывая за горячий сосок и бережно взвешивая полушарие, второй довел себя до того самого бурного финала. Выплескивался в свой кулак, грел пальцы и ладонь собой, а сам следил за ее реакцией. Наташка самодовольно наслаждалась — это было видно, там все читалось по глазам. Она точно была довольна тем, что стала причиной моего бесплодного для ее тела естественного извержения. Она возвышалась над собой и была горда. Из-за нее, только из-за нее или для нее, глядя на нее, трогая ее, лаская и просто держась за грудь, противный «сука-Велихов» со стоном и замутненным взглядом спустил пену, как пацан, который в первый раз увидел голую бабу…

Прикладываюсь лбом к металлу и тихонечко… Скулю. Наташа, Наташа… Что-то ведь не то с нами происходит? Напрашивается один вопрос. Что мы натворили? Вернее, как мы в это влезли и увязли в том. Вот опять! Я заново как будто завожусь. Стоит только вспомнить какой-нибудь эпизод из нашего общего постельного прошлого, как тут же накатывает очередная психологическая хандра. Все херня, херня, херня!

Забираюсь в салон, укладываю пакет на переднем сидении, устраиваю неодушевленного пассажира поудобнее, подбираю ручки и закрываю распахнутый пакетный «рот», затем медленно фиксирую спящую Наташу на заднем сидении, перегнувшись через свое кресло. Песочу в пальцах ткань платья, глажу ножки, заправляю выбившиеся волосы за ушко и обвожу костяшками пальцев весь четкий контур ее лица. Наташа крепко спит. Дыхание замедленное и мельтешение глаз отсутствует. Это я ее так сегодня укатал? Или все-таки Смирнов выкатил свою хозяйственность? В последнем не уверен, потому что Лешка — великолепный друг, друг детства и Наташки, кстати, и он точно не болтун и не мстительное чмо.

Наигравшись с ее спящим телом, с глубоким вздохом снова завожу двигатель. Осталось всего каких-то пару-тройку километров, и мы прибудем на наше место. Еще «опять чуть-чуть», «опять немного» или «опять недолго», но однозначно нужно потерпеть.

Въезжая на проселочную дорогу, сбавляю скорость и уменьшаю ковыляющую походку автомобиля, совершенно не приспособленного к лесной езде. По-медвежьи подползаю к нашей берлоге и перед подобием веранды мягко останавливаюсь, слегка сдаю назад, а затем в который раз за сегодняшнюю ночь глушу недовольный такими короткими «перебежками» мотор, выключаю свет и погружаю нас с Наташкой в темнейший мрак…

Макс дубасил того мальчишку всего лишь за дурацкий поцелуйчик в щеку, а что начнется, когда он узнает о том, что я старательно выстругиваю ей ребенка? Не то, что бы меня особо волновал этот факт, тем более что у нас с Наташей взаимовыгодный контракт — ребенок обретет двоих родителей, а значит, я тоже буду рад, как и его мать, но старого друга, друга детства, человека, с которым мы через многое прошли, многое повидали и с которым о многом в нашем общем будущем мечтали и задумывались, все же не хотелось бы терять. Я ведь помню, что значит для Морозова его это «братство» и незыблемые «родственные отношения». Он чересчур достойный сын своего, хоть и не родного по крови и фамилии, отца. Когда-то, очень давно, сейчас я не очень уверен во временном промежутке, но я до умопомрачения, просто-таки до ночных слез из глаз, завидовал ему. Будучи жалким дрыщом, брошенным растерянным мальчишкой, после ухода из семьи родного отца, я каждую ночь мечтал о таком отчиме, каким был для Зверя Юрий Шевцов. Именно таким я хотел бы видеть своего возможного «нового отца». Сильный мужчина, который «дрессировал» Максима, словно своего сына, переживал за него, за его иногда не очень успешную учебу, за слабую физическую подготовку и за неудовлетворительное поведение в лицее, который вступался за мальчишку там, где это было необходимо, вставал на его сторону, когда тот был прав или, наоборот, держал нейтралитет, когда чувствовал неоднозначность складывающейся ситуации или когда нужно было сыну срочно повернуть назад. Он абсолютно не настаивал на обыкновенных, прописных истинах, он просто тихо взращивал их в Максе, как твердое зерно, несмело и с преградами прорастающее в слишком плодородной, оттого тяжелой, чересчур упругой и черноземной почве. Макс был тем самым земляным покровом, а нормы поведения — питательное, плодоносящее зерно, только то, что делегировал ему отец. Прекрасно помню, помню до мельчайших деталей, подробностей, как Юра добивался досрочного освобождения несправедливо осужденного Максима, как он пытался выбить замену двухлетнему сроку заключения на обязательные работы, но на свободе, хоть и под пристальным контролем инспектора. Шевцов тянул лямку за десятерых, при этом умудрялся шутить, подбадривать жену, подлащиваться к своим друзьям, просил строчить положительные характеристики на сына, сам сочинял ходатайства, даже слезные петиции писал. Юра не был отчимом, скорее он был тем самым родным отцом, которого Макс с очень раннего детства был лишен. А что у меня в сухом остатке? Очень слабая, подкошенная психотравмой, а затем и вовсе убитая жутким горем мать, которую потом на финал еще и денежного довольствия лишили, да безобразный отчим, который просто обеспечивал свою новую семью и не замечал меня. Нужно ли было его внимание мне тогда? Наверное, нет, ведь мой отчим — обыкновенный Станислав Ряснов, рядовой, ничем не непримечательный инженер-строитель, а не великий и очень клевый, классный, прикольный, заводной, спасатель, заместитель начальника аж целой первоклассной Седьмой пожарной части Юрий Николаевич Шевцов.