Люция. Спасенная
Шрифт:
Теперь Давид был ее единственной надеждой. Он должен был признать, что она ни в чем не виновата, и поддержать ее. Или же действительно жениться на ней. Ей по-прежнему это не нравилось, но остаться не только одинокой, но и безработной было бы еще хуже.
В отчаянии она подошла к задней двери дома Шпейеров – и ее так же быстро и неожиданно затащили в тень конюшен, как вчера Давид затащил ее в библиотеку. Люция чуть не закричала, но потом узнала Аль-Шифу. На этот раз ее ждала мавританка.
– Аль-Шифа, ты все не так поняла! – воскликнула Люция. – Я ничего не сделала, я…
– Я знаю, дочь моя. Юноша был совершенно пьян, он совсем себя не контролировал. Вчера он полночи кричал и плакал, но сегодня пришел в себя. Давид ужасно смущен. – Аль-Шифа успокаивающе обняла свою названую дочь.
– Он хочет все исправить? – В тот момент чувства Давида совершенно не интересовали Люцию.
Но Аль-Шифа вздохнула.
– Ах, милая моя, он почти ничего не помнит! А Шпейеры ничего не хотят слышать. Они даже поговорить с ним не захотели, а просто велели собирать вещи. Сегодня днем по Рейну пройдет корабль, он направляется вниз по течению. Давид поплывет на нем: отец подготовил рекомендательное письмо купцу в Нидерландах. Сначала Давид поработает там, а потом станет ездить по делам торговли. До его возвращения могут пройти годы. И можешь не сомневаться, что здесь его будет ждать хорошая иудейская невеста, – если его сразу не женят на дочери голландца. В любом случае такие разговоры уже были.
– А как же я? – в отчаянии спросила Люция. – Я ни в чем не виновата! Я девственница…
– Дочка, о тебе у Шпейеров голова больше не болит. Так бывает, когда ты всего лишь игрушка в руках сильных мира сего. Но я пойду с тобой к бондарихе и дам ей немного денег. Тогда она непременно снова приютит тебя, хотя бы на время. Пока ты не найдешь новую работу. Мне очень жаль, дочка… – Аль-Шифа притянула девушку к себе.
– И мне очень жаль! – Люция вздрогнула, услышав голос Давида. Так, значит, он тоже ее ждал. Юноша, должно быть, увидел ее из окна и теперь прокрался в конюшню.
Выглядел Давид ужасно: он явно проплакал всю ночь напролет и к тому же страдал похмельем. Даже сейчас в его глазах стояли слезы.
– Я действительно хотел жениться на тебе. Я… люблю тебя, Люция. Но мои родители… – Юноша поежился. – Мои родители против, и…
– Твои родители против? Нет, правда? А разве мы думали, что твои родители ждут не дождутся, когда же получат в невестки христианку? – крикнула Люция. Теперь она не испытывала к нему ни малейшего сочувствия.
– Да… нет… Ты должна понять меня. Знаешь, Люция, если бы ты в прошлом году… если бы ты сказала «да». Но теперь… Вчера ты на самом деле этого не хотела!
– Еще один сюрприз! – Люция едва сдержалась, чтобы не вцепиться ногтями ему в лицо. – Кажется, вчера ты так не думал.
– Я был немного пьян. Но теперь… ну, если ты этого не хочешь, да еще и мои родители против… Мне нужно уехать на несколько месяцев. Может, когда вернусь…
– Перестань, Давид! – крикнула Люция. – Да кто захочет за тебя замуж? Если я и выйду замуж, то за мужчину, а не мальчишку, избалованного иудейской мамочкой! По крайней мере, ты мог бы сказать правду… – И она буквально набросилась на него с кулаками. – Ты разрушаешь мою жизнь!
– А ну-ка, руки прочь от моего избалованного сынка! – раздался громкий, но спокойный голос Сары Шпейер. Аль-Шифа, наверное, видела, как вошла ее хозяйка, но предупреждать Люцию было уже слишком поздно. – В отличие от тебя, у него есть жизнь, которую можно разрушить. Просто скройся с моих глаз и не смей возвращаться. И если я тебя хоть раз еще увижу здесь, то спущу собак! Дочь шлюхи!
Люция в отчаянии посмотрела на своих приемных матерей: в глазах Сары она прочла одну только ненависть, в глазах Аль-Шифы – отчаяние и жалость. Давид вообще опустил голову, хотя и мог исправить положение – прямо сейчас. Но он не стоил того, чтобы так унижаться. И Люция, схватив свой узелок, выскочила на улицу.
Слова Сары все еще звучали у нее в ушах.
«Дочь шлюхи!»
Чумной доктор
Майнц, 1347—1349
– Жидовская подстилка! Да я как чувствовала!
Бондариха возвышалась над Люцией в своем праведном гневе – таком сильном, как будто она, будучи святой, невольно стала свидетельницей смертного греха.
– Да ты и мизинца любой христианской девушки не стоишь! Боже мой, как я волновалась, когда отправила Гретхен в услужение! Но Гретхен вернулась! Вернулась чистой и невинной, как свежевыпавший снег. А ты… Впрочем, я так и думала.
Люция молчала, слушая стенания бондарихи. Отчаяние и усталость настолько овладели девушкой, что она не могла даже горько посмеяться над происходящим. Добродетельная Гретхен, чей девятимесячный живот не скрывало даже самое широкое платье свободного кроя, когда она тащила к алтарю слугу из таверны на сенном рынке! Молодой человек не отличался умом, но, по крайней мере, был христианином и «обладал задатками мученика», как шутили между собой Люция и Лия. Менее снисходительный поклонник никогда бы не признал ребенка Гретхен. Но теперь честь Гретхен была спасена, а Люции пришлось искупить поцелуй, которого она даже не хотела.
– Спать можешь здесь, – наконец ответила бондариха на вопрос, вызвавший долгую проповедь. – Но не думай, что это бесплатно. Нашей принцессе придется поискать себе работу! Если, конечно, ей удастся найти кого-то, кто согласится на это! Жидовские подстилки даже в тавернах никому не нужны. Кто знает, какое проклятие мастер Вениамин Шпейер наложил на тебя…
Люция старалась не слушать оскорбительных речей бондарихи, хотя, конечно, она сама задавалась вопросом – что ждет ее в будущем и где ей заработать себе на хлеб. Никто не возьмет ее в подмастерья. Даже год назад ее никто бы не взял, не попроси за нее Шпейер: она уже тогда была слишком стара. Таким образом, речь могла идти только о месте приходящей служанки. Ей придется ходить по городу, от двери к двери, и справляться о работе на кухне – а у нее не было ни рекомендаций, ни даже маломальского опыта работы. Для девушки ее возраста это было поразительно. О ней станут сплетничать и на рынке, и в церкви, а затем масла в огонь подольет супруга портного! И вскоре история «жидовской подстилки» разлетится по всему Майнцу. Люция стала всерьез подумывать о том, чтобы сбежать из города. Но куда именно, в Вормс или Трир, она пока еще не могла сказать.
В тот кошмарный день она решила сначала попытать счастья у повитух-христианок. Если бы у них нашлось место служанки, она могла бы начать с простых заданий, а с течением времени стать повитухой. Будь у нее возможность хоть иногда перекинуться словечком с хозяйкой, та скоро бы поняла, что Люция слишком хороша для кухни.
Однако ни одна из повитух не искала себе служанку, как, впрочем, лекари и аптекари, которые тоже указывали Люции на дверь. Последний даже посмеялся над ней, когда она предложила свою помощь в изготовлении лекарств. В конце концов, совершенно обескураженная, она вернулась домой, в лачугу бондарихи, и свернулась калачиком на соломенном матрасе. К счастью, никто ее не побеспокоил. Старших сыновей бондарихи не оказалось дома, а тринадцатилетний Армин был слишком робок, чтобы начать дразнить «приемную сестру».
Вторая попытка Люции наняться в качестве помощницы кухарки оказалась столь же неудачной. Никто не нуждался в девушке почти восемнадцати лет от роду, к тому же без рекомендаций на руках. Как правило, на эту работу брали детей в возрасте от десяти до тринадцати лет. Они почти ничего не стоили, и кухарки гоняли их в хвост и гриву. Крепкая тринадцатилетняя девочка справлялась с работой ничуть не хуже, чем хрупкая Люция. Большинство кухарок и дворецких качали головами, увидев худенькую девушку: физическая работа вряд ли подошла бы ей.