Чтение онлайн

– Забыл.
– Зайчик подумал: не ошибся - что-то сплести хочет старый паук. Сказал весело: - В свою хату и то иной раз дорогу забываю, как выпью...

Зайчик, как и многие куреневцы, выпить, погулять любил.

Глушак весело, в тон Зайчику, попросил:

– Заходи, посидим, так сказать! Поговорим...

– Можно и поговорить, если будет на что посмотреть!

– Может, найдем какую-нибудь слезинку!

...Вечером Зайчик сидел в потемках в Глушаковой хате подвыпивший, чавкал солеными огурцами и все никак не мог понять, зачем понадобился он хитрому старику.

Глушак, тоже не очень трезвый, жаловался:

– И у меня этот год, к слову сказать, не уродило. Пустое выросло. Только солома подходящая, а колосья - пустые.

– Не говорите, дядько Халимон. Если б у меня такое выросло, как у вас, так я и в ус бы не дул! Был бы самому королю кум!

– Не уродило, пустое. Как перед богом говорю...
– Глушак пододвинулся ближе к Зайчику, положил руку на плечо ему.
– Но если на то пошло, и ты, Иван, к слову сказать, не очень горюй. Если придется туго, то чем-нибудь поддержу! ..

– Не знаю, дядько, как вас и благодарить за вашу ласку...

– А нечего благодарить. Я от доброй души поддерживаю.

Если ты меня поддерживаешь, то и я тебя поддержу, Иван!

Кто мне приятель, к тому и я - всей душой!..

Вынужденный из-за вечных нехваток хитрить, сметливый от природы, Зайчик сразу почувствовал, что разговор вот-вот подойдет к тому месту, где скрывается тайна. Он насторожился, готовясь не оплошать, не просчитаться.

– Я к вам, дядько, и сам всегда, можно сказать, с дорогой душой!..

– Вот и я, Иванко! Если на то пошло, хоть теперь возьми куска два сала! Чтобы борщ или бульон заправить. А то ведь, может, нет уже своего.

– Где там! Заколол весной порося - с котенка ростом, - так и оглянуться не успел. Из-под рук похватали. Как свора какая, рвали!

– Известно, к слову сказать - голодная детвора.

Глушак прошел в сени, вынес кусок сала, положил перед Зайчиком на стол:

– Возьми вот пока что, А там - будем видеть...

– Как вас и благодарить, не знаю. Если б я богат был, король какой-нибудь, то отдал бы за в-ашу доброту все царство! ..

– Не надо мне ничего.
– Уже не таясь, пожаловался: - И то, что есть, некоторым глаза колет. Смогли б, к слову сказать, живьем съели бы...

– Есть и такие. Дай им волю - горло перегрызут один другому.
– Зайчик уже знал, что беспокоило старика.
– Это ж надо, лихо ему, земельное устройство выдумали!
– Он с презрением плюнул.
– Нужно оно тут, как собаке рога или корове сапоги! Нечего делать кому-то! Нагуляется в городе с какой-нибудь расписанной красавицей под руку,наестся булок вволю, так и выдумывает. А темное наше болото и радо! Нашим лишь бы злость сорвать на ком-нибудь!

Он-говорил почти искренне: сало лежало прямо перед глазами, придавало энергии. А что говорил не свое, не то, о чем недавно думал, это не только не беспокоило, но будто и не замечалось. Разве впервые он делал добро другому!

Глушак ухватился за его слова:

– Говорят, уже обмерили у всех и собрание хотят созвать.

– А что толку, дядько, от этого собрания!

– Не говори, Иванко! Начальство вроде будет какое-то.

И как все выступят да скажут - переделить землю, так и сделают. Перережут всю землю заново...

– Это еще, дядько, на воде вилами писано! Слыхал, может, что говорят, Маслак объявился! Не каждый осмелится вылезать! А вдруг Маслак возьмет да и заявится!."

– Боятся теперь того Маслака! Как я, к слову сказать, ужа какого-нибудь. В нынешнее время есть такие, что ни бог, ни черт ему нипочем...

Зайчик сообразил, к чему клонит старик.

– А если, дядько, на то пошло, то я сам первый выйду к столу, к самому начальству, и заявлю - прямо в глаза: не мутите воду, не тревожьте людей! И езжайте себе обратно подобру-поздорову...

– Все мы смелые, Иванко, по закоулкам! А коснись дела, то и язык присыхает!

– У кого присыхает, а у кого и нет! У меня, дядько, такого еще не было! Я не то что Криворотому "" кому хочешь правду не побоюсь врезать!

По тому, как охмелевший, горячий Зайчик говорил, было видно: не зря хвастается, ни перед кем не побоится слово сказать, но Глушак не поверил. Наливая чарку, сказал, как хвастуну:

– Дай бог слышанное видеть!..

Зайчик загорелся еще сильнее:

– А вот и увидите, раз на то пошло!

Он решительно перевернул чарку.

Когда Зайчик, держа под мышкой завернутое в тряпку сало, зацепившись плечом за столб, поплелся со двора, Глушак еще долго не ложился спать. Чувствуя, как и его немного покачивает от водки, стоял перед иконами, глядел в темный угол, шептал молитвы. Шепот его не вовремя перебил собачий вой. Он узнал, что воет слепой, подумал, что, видно, почуял волков на болоте. Собака выла почти непрерывно, и Глушак сбивался - вытье переплеталось с молитвой, нагоняло тоску. Эта тоска осталась и после молитвы, когда, набросив полушубок, он вышел к амбару. Собака перестала выть, начала, скуля, звеня цепью, тереться о ноги. Ни тут, возле амбара, ни с крыльца Глушак не увидел, не почувствовал в темноте ничего подозрительного. Тихо, пусто было и в стороне болота, и старик подумал о собаке: "От скуки, видно, выла..."

Глушак вернулся в хату, лег рядом с женой, но почувствовал, что уснет не скоро. Сон не приходил, одолевали заботы. А тут еще во дворе снова тягуче, будто по покойнику, завыла собака. Как взбесился, душегуб!.. Под это вытье и шли, кружились мысли в беспокойной голове Корча. Хотя и верилось, что Зайчик может сдержать обещание, тревога все же не оставляла его: не слишком много толку от Зайчиковой поддержки. "Пролентариат-то он пролентариат, этот Зайчик, а вот если б начальство поддержало, то совсем иначе повернулось бы все..."

Мысль о том, чтобы добиться заступничества начальства, упрямо жила в нем, бередила душу. Давно думал об этом, но сдерживала привычная осторожность. С начальством не то что с Зайчиком, там поспешишь - не только насмешишь людей, но и загубить все недолго. Да и неприятностей не оберешься...

Потому и кружил, как коршун, избравший опасную добычу, и так и этак присматривался, высчитывал, выкраивал.

Давно подучил Евхима, чтобы познакомился ближе, втерся в приятели к Криворотому, сам, можно сказать, почти что влез в компанию. Уже трижды Криворотый заходил, пробовал крепость его, глушаковской, самогонки, повеселев, дружески хлопал Евхима по плечу, да и с ним, со старым Глушаком, держался будто со своим человеком. Даже спьяну обнял один раз. Обмолотили ему ни за что рожь - таскали молотилку черт знает куда, через такую погибель, по трясине, можно сказать. И сала торбу жене сунули. Он сам, правда, сделал вид, будто и знать не знает, но ведь быть не может, чтобы женщина утерпела, не сказала...