Чтение онлайн

Он почувствовал это, легко, незаметно взял руководство собранием в свои руки, объявил, что слово имеет председатель комиссии по землеустройству Дятел Миканор. Миканор вышел из-за стола, и Дубоделу, хочешь не хочешь, так и не договорив, пришлось сесть.

– Так вот, тут дядько Прокоп, - сразу ринулся в наступление Миканор, сказал, что комиссия неправильно произвела обмер...

– Не я один. Митя вон больше говорил...
– прогудел, оправдываясь, Прокоп.

– Митя - тот пьяный, и его вывели из хаты.

– Ну так что, если вывели?

– А то, что о пьяном, да еще отсутствующем, нечего и говорить!

– Так ежели он, Прокоп, выйдет, то и о нем не будет разговора? ворвалась в спор Сорока.

– Ага, правда, - поддержал ее Прокоп.

Он, как видно, хотел лишь отступить с достоинством, уклониться от ответа. Но Миканора это распалило еще сильнее.

– Вы не крутите, дядько!

– Чего это ты вцепился в меня!
– вдруг загорелся Прокоп, Шея его налилась кровью.

– И правда, привязался!
– снова поддержала Прокопа Сорока.

Глушак мысленно был на стороне Прокопа, но сдержался, не вступился за него: бросишь слово против этой рябой заразы - только беды лишней накличешь! А еще неизвестно, что будет с самим и как самому отбиваться придется.

"Ну и зараза! Вот же зараза, скажи ты!
– подумал о Миканоре.
– И такой нахальный! О Маслаке даже и не думает, будто тот ничего не значит. Неужто и опаска не берет, что он может объявиться?" Глушак при этой мысли почувствовал себя слабым, беспомощным...

– Я в вас не вцепился, - не отпускал Прокопа Миканор, - а только я не люблю неправды! Не люблю, когда обманывают да еще других потом винят!

– А он и не винит никого - ни черта, ни бога!
– вступилась за него Сорока.

– Не виню...

– Так не говорите, что неправильно померяли. Вы полторы десятины не вписали!

– А что ему - самому вписать надо было?
– отозвался Ларивон, и Глушак кивнул в знак согласия.

Тут в спор ввязался Хоня, уколол:

– Попросить надо было кого-нибудь - кто грамотный!

Миканор поискал взглядом по хате.

– Вот тут еще один забыл померить свою землю.
– При этих словах Глушак почувствовал: о нем сейчас говорить будет.
– Не домерил без четырех саженей три десятины!

– Кто это?
– выскочил Андрей Рудой.

– Это - Глушак Халимон.

Лицо, плечи, руки Глушака налились чем-то тяжелым, как горячая глина, но он переборол злобу, сказал спокойно:

– Ну, так спасибо, что перемерил.

– Не за что, - уколол Миканор.

– Старался же, ходил всюду. Сам я, может, век не собрался бы померить!

– Вы и семью посчитать не собрались, лишнего вписали.

– И за это спасибо. Помог и тут.

Глушак подобрал полу кожуха и снова нагнал на лицо сонливое выражение: трудно было понять, то ли слушает человек, то ли дремлет. Но внутри у него все кипело. "Перемерил! Подсчитал! Некому перемерить тебя по спине дубиной!

Да посчитать твои ребра, пес шелудивый!"

От злости он не мог даже слушать Миканора, но и не слушать было нельзя. Самое важное, если рассуждать трезво, было еще впереди, - сколько ж постановят отрезать земли?

То, что этот рябой ткнул его лицом в грязь, еще полбеды:

стыд - не дым, грязь можно и стереть с лица. Настанет наконец такой момент, что и самого приблуду этого ткнуть в грязь можно будет, да так, что он не утрется и не отмоется!

А земля - это земля, не дым, не стыд. Когда режут ее, все равно что режут сердце...

– Так вот, чтобы не было такого, - бередили Глушака Миканоровы слова, такого, что у одного поле на версту, а у другого - как баба сядет, так юбкой все и закроет, надо кое-кому прибавить земли. А кое от кого, не секрет, конечно, отрезать. Чтобы не было у одного густо, а у другого пусто.

Эти слова Миканора вызвали в хате удовлетворенный гомон.

"Рады чужого добра урвать, босота гулящая!"

Где только научился хитрости Даметиков приблуда: начал разговор о переделе не с того, у кого нужно отрезать землю, а с того, кому и сколько добавить надо. Как бы привлекал на свою сторону людей, заманивал. И это ему, видимо, удалось: хоть и настороженно, не вылезая вперед, люди слушали его одобрительно, Глушак невольно отметил, что больше полдесяткны "прирезали" Зайчику, почти столько же Василю Дятлику. У этого сопляка, когда услышал, сколько прибавят, аж глаза загорелись. Словно брал уже землю, смотрел, ке мало ли, хорошая ли! "Вот ненасытная утроба".

"И Зайчик - хоть бы слово! Поманили обещанным - он и готов, перебежал!"

Но мысли эти почти бесследно исчезли перед тем большим и страшным, что неумолимо приближалось: сколько же отрежут?

– Эту землю нам никто с неба не скинет!
– проговорил Миканор.
– Ни бог, ни царь и не герой, как говорится в нашей песне "Интернационал". Царя давно уже нет, не секрет, и кости его сгнили. Как уже доказано, бога и не было никогда. А герой теперь - это народ. Народ и устанавливает теперь порядок. Народ и землю делит так, чтоб было по справедливости... Вот и мы должны обрезать землю у тех, у кого есть лишки!

Глушак аж зубами заскрипел при этих словах. "У кого есть лишки!" Еле удержался, чтобы не закричать: чувствовал, знал, что все равно никто не поддержит. "Лишки"! Чтоб тебе за эти лишки весь век на том свете гореть!"

– Так вот, у каких людей мы должны забрать лишки?
– Голос Миканора будто тверже стал. Решительно, непоколебимо объявил: - У Глушака Халимона пять десятин!..

– Ого, распорядился!
– первым откликнулся Евхим, стоявший где-то в сенях.

Старого Глушака душил гнев. С трудом преодолел удушье, разъяренно выдавил:

– Ты д-давал мне их, эт-ти п-пять десятин?! Что распоряжаешься? !.

– Это - решение комиссии.

– Комиссия твоя дала нам эту землю?
– крикнул Евхим.

– Советская власть дала!
– заявил Зубрич.

Глушак, взбешенный, хотел выругаться, но вовремя сдержался. Евхим протиснулся на середину хаты, готов был, казалось, ринуться к столу, в бой.

– Советская власть дала, - заговорил, закричал он, - так она дала ее, эту землю, не затем, чтоб вы ее отбирали!