Чтение онлайн

Эти покорность и бунтарство, страх и отвага бились в нем особенно горячо, когда он сидел на собрании, следил, как то приближается, то отступает от него счастье. В течение всего собрания он и не думал говорить. Надеялся, что и без него обойдется, но вдруг топь, казалось, разошлась и под ним.

Он почувствовал, что гибнет. Надеяться было не на кого.

Надо было спасаться, бороться за свою жизнь самому. И он вскочил, ринулся в бой. Закричал, не помня себя, не боясь ничего...

Теперь он шел по темной улице, месил куреневскую грязь и понемногу остывал под сырым, холодноватым ветром, тянувшим с болота. Неподалеку брели люди, слышен был говор, но он не присоединялся ни к кому, жил своим волнением, своими заботами. Тревожно было оттого, что не выдержал, выскочил против Маслака, и неизвестно, что теперь будет. Но не страх, не раскаяние волновали его - в душе крепла упрямая отвага, решительность: "Ну и пусть, пусть грозят. Что же мне - самому от земли отрекаться. Так можно и без ничего остаться, если бояться всего!.. Пусть еще сами подумают, как бы их кто-нибудь землей не накормил! . " В эту минуту не только Миканор и другие куреневцы, но и Харчев с Шабетой вспоминались без обиды, не как противники, а как союзники, "И очень может быть, что "накормят" маслачков. Харчев, может, только и ждет, следит где-нибудь. Пусть только сунутся!.."

Рядом оказался Игнат, Хадоськин отец, пошли вместе, - Много еще молотить?

– Да уже скоро. Может, копна какая-нибудь...

– И у меня немного. Легко в этом году...

– Да. Не густо...

Дальше шли молча, но Василь чувствовал, что человек неспроста подошел, держится рядом не зря, - с приязнью, уважает. Видно, за смелость сегодняшнюю, за то, что не побоялся, правду сказал перед всеми.

Когда Игнат свернул на свой двор, у Василя осталась от этого согласного молчания хорошая, дружелюбная радость.

Дома дымила, трещала лучина, и возле припечка сидел в одной жилетке дед Денис. Василь видел его на собрании и не знал, каким образом старик успел вернуться раньше: видно, не досидел до конца.

– Вот и герой наш!
– удовлетворенно сказал дед. Он весело приказал матери: - Дай ему чего-нибудь поесть!

Поставив миску с рассолом и чугунок с картошкой, мать присела на лавку и долго смотрела на Василя глазами, полными тревоги и сожаления.

– Ну, чего вы!
– не выдержал, неласково буркнул Василь.
– Все равно как век не видели!

– Боязно мне, сыночек. Зачем тебе было соваться?..

– А что было, тем часом, делать, если молчали все как соды в рот набравши?
– похвалил Василя дед.

– Все равно. Хоть бы, избави бог, плохого чего не вышло!

– Ну, вот еще!
– Василь, рассердившись, готов был бросить ложку. Вечно вы!

– А ты не кипи!
– строго взглянул на него дед.
– На то она мать, чтоб за дитя беспокоиться!.. И ты, - упрекнул он мать, - лезешь со своим стоном не в пору, поесть не дашь человеку!

Уже когда легли спать, дед Денис проговорил впотьмах с печи:

– Этого старого Корча аж затрясло, когда ты говорил.

Если б смог - разорвал бы! Не попадайся теперь ему или Евхиму. Но ты, тем часом, не бойся! Не очень-то и поддаваться нужно! И никому уступать не следует! Никто за тебя не заступится, если сам не заступишься! Так пускай, тем часом, знают, что и у тебя зубы есть!

Помолчал немного, поворочался: видно, жгла печь. Будто читая мысли Василя, посоветовал:

– И завтра, тем часом, не зевай. Как будут делить, скажи - лишь бы какой земли нам не надо! Требуй, чтоб полюдски наделили! Не уступай, одним словом! Не уступай!

2

Василь проснулся рано, до первых петухов. В хате все еще спали, и только Володька на печи что-то бормотал во сне. Это бормотанье) видимо, и разбудило Василя. Он уж готов был снова задремать, но в сонливую .беззаботность его вдруг ворвалась тревога-воспоминание: сегодня! Сегодня должно начаться!..

Едва дошел до него смысл того, что случилось вчера, покоя будто и не бывало. Вспомнились споры на собрании, опасение, что отложат передел, опять закружились, обожгли горячие слова, которые вырвались у него. Опять будто говорил, кричал, нападал на тех, кто осторожностью, боязливостью чуть не сорвал передел земли, вступался за себя, за свои полдесятины. "Хорошо вам говорить, если есть с чего прокормиться: вдоволь земли, и какой, - что ни бросишь в нее, всегда что-то вырастет! А как мне, на одном песке, на пустоте этой? Как?" С этими мыслями-обидами переплетались напоминания об угрозах Маслака, но и теперь страху не поддавался. "Сами пусть не очень вылезают, если хотят целыми быть, змеи болотные!"

О чем бы ни вспоминал, ни на момент не исчезая, жило в нем, тешило и бередило душу беспокойство о земле. До вчерашнего дня он только мечтал о ней, а теперь она была почти у него в руках. И не горсть, не мелочь какая-нибудь - более полдесятины. Если бы повезло при дележе да настоящий кусок прирезали, урожайный, то это было б все равно что враз разбогатеть!

Не впервые просил, умолял мысленно: тот бы ему клич, что возле цагельни, что у Корча отберут.

Мечтал, а сам тревожил себя, предрекал уверенно, словно заранее знал: "Ага, жди, так тебе и дадут его! Увидишь его, как свои уши! Много там глупых в комиссии или среди тех, кто возле нее отираются, чтоб такой лакомый кусок отдать другому!" Он почти своими глазами видел, как этот такой желанный, давным-давно облюбованный - кусок переходит в чьи-то другие, ловкие, хитрые руки. "На лакомый кусок ловцов тут с избытком. И не оглянешься, как выхватят из-под носа! Из кармана и то, если б спрятать можно было, вытянуть ловцам этим - как плюнуть!"

В тревоге, полный лютой ненависти к ловцам, из-за которых не избежишь обид, Василь как бы слышал дедово наставление, которое еще сильнее горячило, прибавляло смелости: "Не поддавайся! Пусть знают, что и у тебя зубы есть!"

Легко сказать не поддавайся! Василь готов был разозлиться на деда Дениса: пусть бы сам попробовал не поддаться, живя с такими людьми!

И все же Василь не хотел и не мог уступать: уж очень привлекала его земля, что возле цагельни! Уж очень жалко было бы упустить такое добро, дать воспользоваться им кому-то чужому!

Оно так близко, добро это. Почти в руках. Только бы не проморгать, не дать отхватить его другим. Самому ухватить раньше! Не ожидая, пока кто-нибудь из комиссии приберет к рукам! Он вдруг похолодел: а может, пока он думает попусту, тот кусок кто-нибудь уже присвоил! Ведь не только ему постановили дать землю! "Встал ночью и - захватил!

И ждет лишь, когда подойдут другие - чтоб показать!..

А чего ж, приедет с плугом, запашет и - хозяин! И никто ничего не сделает ему!"

Василя так встревожила эта мысль, что он уже не мог лежать, вскочил, стал быстро одеваться. Не подумал даже, что может разбудить мать или деда, - не до того было Но никто и не проснулся. Им и забот мало, что в этот момент кто-то, может быть, из-под рук выхватил их богатство!

Во дворе, черном и тихом, шелестел по соломенной крыше, булькал по невидимым лужам дождь. Тихо было и во всей деревне, ни один огонек не желтил темноты. Но Василя не успокоила эта тишина: хитрые ловцы делают свое дело тайком. Не такой он дурак, чтоб поверить, что если в деревне как будто тихо, то все спят.

Оскальзываясь на мокрой дорожке, Василь выбрался огородами к пригуменью, не колеблясь, направился в лопотливую дождевую черноту. Он то шел, то бежал, мысли, как оводы, не давали покоя, убеждали: опоздал, проворонил, заняли уже. Захватил кто-то. Захватил, и никто ничего ему не сделает. Будет пановать себе на таком добре...

Василя щемила зависть к этому неизвестному, так перехитрившему его. Не просто зависть, а зависть с неприязнью, которая все усиливалась, становилась более злой. Да и как же иначе: почти из-под рук выхватил хапуга ловкий! Кому же, как не Василю, должен принадлежать этот кусок, давным-давно присмотренный, облюбованный. Еще никто и не думал о нем, как Василь выбрал его. И вот - вырвали, считай, прямо из рук, и никто не установит справедливость, никто не сгонит хапугу, заразу эту: по закону, скажут, забрал - на собрании, мол, все слышали, что прирезать полагается! Вот ведь люди! Чего только не натерпишься, как поживешь с такими!