Чтение онлайн

Что касается пехоты, то глубоко укоренившийся среди французского дворянства страх перед крестьянами взявшимися за оружие, во многом порожденный Жакерией 1358 года, означал, что во французской армии было очень мало пехотинцев уроженцев королевства. Попытки Карла VII и Людовика XI создать корпус Вольных стрелков (Francs archiers) численностью 10.000 человек, освобожденных от бремени уплаты тальи, потерпели сокрушительный провал. Только в Гаскони, где англичане ранее привлекали местных жителей к службе в пехоте, среди простолюдинов существовала некая военная традиция и при Людовике XII гасконцы в некотором количестве служили во французской армии. Медленное развитие французской национальной пехоты было связано и с трудностями в принятии на вооружение ручного огнестрельного оружия. Одной из причин этого было низкое качество французских аркебуз (мушкетов), из-за чего французам приходилось покупать итальянские модели, когда это было возможно. Другой причиной было отношение французской знати, выраженное ещё в 1570 году известным французским капитаном Блезом де Монлюком: "Клянусь небом, если бы этот проклятый механизм [аркебуза] никогда не был изобретён, я не получил бы тогда тех ран, от которых я сейчас страдаю, и не было бы убито так много доблестных людей, погибших по большей части от проклятых пуль выпущенных самыми жалкими из людей и как правило презренными трусами..." [335] . Немногие существовавшие роты французской пехоты, не имевшие в своём составе гасконцев, были вооружены пиками или арбалетами. Жалование выплачивалось им весьма нерегулярно, а дисциплина была отвратительной. Джованни Ботеро в конце XVI века писал, что Людовик распустил их, потому что они совершали слишком много убийств и грабежей; поэтому ему пришлось нанять огромное количество швейцарцев, что наложило тяжёлое налоговое бремя на его подданных [336] .

В надежде сократить слишком большие расходы на наёмников, Людовик в 1503 году согласился с планом маршала Пьера де Жье создать французскую пехоту численностью в 20.000 арбалетчиков, лучников и пикинеров. По словам Жье, содержание такого корпуса составило бы примерно столько же, сколько содержание 200 копий жандармов, или около 36.000 ливров. План маршала предложенный в 1504 году, в период серьёзной болезни Людовика, оказался поводом для придворных интриг. Пьера де Жье обвинили в государственной измене с намерением использовать новые пехотные роты для захвата власти. После опалы маршала план создания мощной национальной пехоты был на время отложен [337] .

С французским артиллерийским парком дела обстояли значительно лучше. Уже на протяжении трёх десятилетий Франция славилась своей великолепной артиллерией, находившейся под юрисдикцией Великого магистра артиллерии, которым с 1512 по 1515 год был Жак де Женуйак. Артиллерий парк состоял из 130 больших бронзовых орудий, известных как кулеврины, стрелявших железными ядрами, а не каменными, как кованые бомбарды, распространенные в других частях Европы, что делало кулеврины гораздо более эффективными против укреплений. Кулеврина потребляла значительно больше пороха, чем бомбарда, но во Франции были значительные месторождения селитры, одного из главных ингредиентов пороха. Несмотря на недавно разработанные лафеты, значительно упростившие перемещение орудий, артиллерии по-прежнему требовалось огромное количество лошадей. Так, в 1499 году Людовик купил в Лионе для артиллерийского парка 1.800 лошадей. В большинстве своём кулеврины были слишком громоздкими для эффективного использования в полевых условиях, поэтому их чаще всего использовали при осадах. Ещё в 1494 году французы прекрасно продемонстрировали, насколько эффективна их артиллерия в захвате итальянских крепостей [338] .

Из-за плохой дисциплины и буйного поведения французские войска, как внутри страны, так и в Италии, имели печально известную репутацию мародёров. Отчасти это было результатом нерегулярной выплаты жалования, что вынуждало солдат отбирать все необходимое у местного населения. Одной из главных целей реформы Людовиком XII королевской фискальной системы было обеспечение регулярной выплаты жалования армии, к тому же он издал эдикт, установивший суровые наказания для тех, кто грабил мирное население. Хотя эдикт, безусловно, не искоренил грабежи, что было практически невыполнимой задачей, но он значительно сократил их интенсивность и принёс королю благодарность народа. В 1499 году было отмечено, что королю "повинуются так, как будто он правит уже 100 лет" [339] .

Людовику для кампании в Италии также нужно было собрать большую сумму денег, но он не хотел, чтобы это стало тяжелым бременем для его народа. Чтобы пополнить свой военный бюджет, он использовал такие меры, как введение строгой дисциплины в налоговой системе и требование абсолютной честности от фискальных чиновников. Когда генеральный казначей сообщил кролю, что денег в казне практически нет, тот сказал чиновнику: "Я знаю, что вы найдёте их для меня, и я покажу вам, что мне будут повиноваться, не как покойному королю Карлу, а как старому королю Людовику" [340] . Поэтому пенсии были резко сокращены, к тому же Людовик отменил пожалования финансовых должностей, сделанные Карлом VIII, и обязал их нынешних обладателей выкупить эти должности обратно. Провинциальные Штаты были призваны предоставить для военной кампании субсидии. Венецианский посол докладывал своему правительству: "Созыв Штатов преследует лишь одну цель - согласовать затребованную королём субсидию". И уже в апреле 1499 года король сообщил венецианцу, что денег у него достаточно на два года войны [341] .

В начале 1499 года венецианский посол сообщил сенату, что король отправляет в Асти 12.000 пехотинцев, 1.500 конных латников и 200 дворян из своего окружения [342] . Людовик предпринял последнюю попытку добиться от Сфорца признания своего суверенитета над Миланом, предложив ему остаться у власти в обмен на выплату ежегодной дань. Но в июле Сфорца ответил категорическим отказом, поэтому в Асти из Лиона была отправлена оставшаяся часть французской армии. По наиболее точным оценкам, в августе там собралось 27.000 человек, из которых 10.000 были кавалеристами и 5.000 швейцарскими пехотинцами [343] . В отсутствие короля командовать французской армией должен был коннетабль. Однако ещё Карл VIII оставил этот пост вакантным с 1488 года, а Людовик так на него никого и не назначил. Оба короля, вероятно, чувствовали потенциальную угрозу со стороны огромной власти, которую традиция наделяла коннетабля. Таким образом, командование армией было доверено маршалам, одним из которых стал Джан Джакомо Тривульцио. Он был уроженцем Милана и опытным кондотьером, перебравшимся во Францию ещё во время царствования Людовика XI. Хотя у Тривульцио не было такого большого боевого опыта, как у некоторых французских капитанов, он прекрасно знал окрестности Милана, поэтому было сочтено уместным, чтобы маршалом стал местный дворянин [344] .

Людовик и его капитаны приложили немало усилий для обеспечения кампании должной логистикой. Экспорт пшеницы из Прованса был запрещен, и по всему Провансу и Дофине были направлены комиссары для закупки продовольствия. Генеральный казначей Лангедока был доставлен в Лион, чтобы исполнять обязанности казначея армии. Людовик также учредил в каждой роте должность "наместника юстиции", который должен был предотвращать грабежи и изнасилования в регионах, через которые проходила армия [345] . Когда французская армия двинулась в Савойю, Людовик оставил беременную королеву Анну в Роморантене, куда двор переехал из-за эпидемии чумы в Блуа, и отправился в Лион, где 10 июля совершил торжественный въезд в город. Король оставался там на протяжении всей кампании, потому что, как было сказано венецианскому послу кардиналом д'Амбуазом, он считал, что Сфорца недостоин чести сразиться с королем Франции [346] . Основные силы французской армии добрались до Асти лишь через пятнадцать дней, а Сфорца почти не готовился к нападению, видимо, поверив сообщениям о том, что французы в этом году не решатся на вторжение. Армия Лодовико Моро состоящая в основном из наемников — итальянцев в качестве кавалерии и швейцарцев в качестве пехоты — насчитывала примерно 23.000 человек [347] . Максимилиан обещал направить Моро подкрепления, но, как это обычно с ним случалось, ничего не сделал.

10 августа Тривульцио вывел свою армию из Асти и вторгся на миланскую территорию, быстро достигнув укрепленного города Рокка-ди-Араццо, первой из серии крепостей, охранявших западную часть герцогства. После установки батарей и начала обстрела потребовалось всего пять часов, чтобы пробить брешь в стене. После штурма через брешь французы захватили город и устроили резню гарнизона, а заодно и мирных жителей. Людовик XII специально приказал устроить резню в первой взятой штурмом крепости, чтобы побудить к быстрой сдаче гарнизоны других крепостей. Юридическое обоснование этот приказа заключалось в том, что защитники, оказав сопротивление французской армии, совершили измену своему законному господину [348] . В целом, за несколькими исключениями, такими как только что описанное, Людовик держал свои войска под строгим контролем, особенно когда находился во главе армии. Флорентиец Лука Ландуччи, оплакивая зверства войск Чезаре Борджиа в 1501 году, заметил: "Когда здесь находился король Франции, мы не слышали ни о каких непотребствах связанных с женщинами; французы проживали в наших домах вместе с благородными дамами, но ни у кого никогда не возникало мысли о том, что они поведут себя дурно" [349] .

Французы несколько дней спустя повторили расправу над гарнизоном и жителями городка Анноне, и это возымело желаемый эффект, убедив гарнизоны ещё трёх крепостей сдаться без сопротивления. Это привело французскую армию к стенам Алессандрии, второго по величине города Миланского герцогства. 25 августа Тривульцио начал обстрел стены. Энергичная оборона Алессандрии внезапно прекратилась, когда губернатор и большая часть гарнизона ещё до рассвета 29 августа покинули город [350] . Когда венецианцы вошли в герцогство с востока, а французы установили свои батареи перед Павией, последним оплотом, защищавшим сам Милан, Сфорца понял, что продолжать сопротивление бессмысленно. 2 сентября он с отрядом кавалерии бежал из Милана и направился на север, в Империю. Три дня спустя Тривульцио встретился с городскими властями Милана и оговорил условия подчинения города Людовику XII. Городские власти взяли на себя задачу убедить гарнизон цитадели сдаться в обмен на обещание запрета французским солдатам входить в Милан. Тем временем город Генуя согласился принять французского губернатора и Людовик назначил на этот пост своего кузена Филиппа Клевского [351] .

Когда 17 сентября Людовик узнал о капитуляции миланской цитадели, он немедленно покинул Лион. Позже, увидев, насколько хорошо была укреплена миланская цитадель, он назвал её коменданта за быструю капитуляцию новым Иудой. 6 октября Людовик триумфально въехал в город, что было обставлено "по древнему обычаю римлян". Главным элементом церемонии стала триумфальная арка, украшенная портретом Людовика и увенчанная его конной статуей. Поздравить его прибыли многочисленные итальянские князья, прелаты и послы, включая папского легата. Когда Людовик, представившийся герцогом, а не королём, достиг главных ворот, Тривульцио вручил ему ключи от города. Народу были розданы монеты с надписью "Людовик, король Франции и герцог Миланский". По словам официального хрониста Людовика, Жана д'Отона, когда король, облачённый в герцогское одеяние, проезжал по улицам, миланцы, охваченные восторгом, кричали "Франция! Франция!". Но венецианский посол, чей официальный доклад описывал ту же картину, написал своему брату, что народ был очень угрюм [352] .

Людовик во время шестинедельного пребывания в Милане, создал там новое правительство, и совершил краткосрочную поездку в Геную. Он назначил Тривульцио губернатором Милана и учредил правящий Совет, названный Сенатом, но французы часто именовали его Парламентом. В Сенате заседали восемь итальянцев и семь французов, и он обладал теми же полномочиями, что и Парижский Парламент, регистрируя королевские эдикты касающиеся герцогства. Людовик значительно сократил введённые при Сфорца налоги, возможно, на треть, но не настолько, как надеялись миланцы убеждённые французскими агентами до свержения Лодовико Моро. Французские войска захватили за пределами города значительную добычу, и Людовик действительно намеревался оплатить расходы на экспедицию за счет эффективного сбора налогов; но нет никаких сомнений в том, что налоговое бремя на миланцев стало ниже, чем при Сфорца [353] .