Чтение онлайн

Нашему уму что-то не под силу...

– Прибедняйся, прибедняйся, – засмеялся Бережной. – Мужик, брат, всегда мужиком

останется, он любит прибедняться... А загадку ты мне загадал, Иван Иванович, правильную.

Надо над ней покумекать.

2

Макора увидела Юру в лесу и удивилась, какая нужда занесла сюда человека в

длиннополом городском пальто и в лёгких ботиночках. Она подошла к Юре в тот момент,

когда он усердно тер ладонями прихваченные морозом уши.

– Кусается морозец-то, молодой человек?

Юра через силу улыбнулся, стараясь натянуть кепчонку на уши.

– Кусается...

– А что же вы в такой неподходящей одежде?

– Да завхоз говорит, нет ни фуфаек, ни валенок...

– Странно. Вы зайдите-ка после работы ко мне.

– Хорошо.

Вечером в рабочкоме Макора подробно расспросила Юру о его житье-бытье, о том, как

он попал в эти лесные края. Юра, почувствовав материнскую теплоту в её отношении к нему,

рассказал обо всём без утайки, он не жаловался и не нюнил, а скорее подтрунивал над собой

и над своими злоключениями. Макоре парень понравился. Она сказала ему на прощание:

– Приходите-ка вы, Юра, к нам в рабочком почаще. Поможете в культурной работе.

Давно молодежь просит литературный кружок в клубе создать, да некому руководить. Вот

вам бы...

Юра покраснел до корней волос.

– Смогу ли я, Макора Тихоновна? Одно дело в школе...

– А вы попробуйте, – убеждала его Макора, крепко пожимая ему руку. – И теплую

одежду завтра получите у завхоза обязательно. Слышите?

Она рассказала о сегодняшней беседе мужу. Егор, как всегда, помолчал сначала,

поскоблил затылок, а потом сказал:

– Синяков только одно и знает – требовать людей. А нешто бы заняться с теми, кто уже

есть. Этого парнюгу я тоже приметил в делянке, толковый, и душа вроде к делу у него лежит.

Подобрать бы таких да поучить, из них вышли бы и механизаторы, и бригадиры со временем,

и мастера.

– Ты, Егорушка, взял бы к себе Юру. А? У тебя он бы к делу приучился, – замолвила

Макора.

– Сразу так и взять, – ответил ей недовольным тоном Егор. – Уж не кажется ли тебе, что

у меня рай, а у других ад. Бызов – мужик дельный, с головой и с душой. В его бригаде

парнишке не хуже будет. А я по времени посматривать за ним стану, да и ты поглядывай,

коли он тебе по сердцу приходится. Не пропадёт, ежели у самого на плечах голова, а не

пустая канистра из-под бензина. К Синякову, говоришь, пойти?.. Я бы и пошел к нему. Всё-

таки человек, который в былые времена учил меня уму-разуму. Да толк-то будет ли?

Скорлупой какой-то покрылся Федор Иванович. В старину, бывало, ломил напролом, был

прям да справедлив. И за это ему спасибо. Умел смотреть и на свои недостатки с острой

смешинкой. Век не забыть, как он про свою Анфису сказал: «Не кулак, а ещё похуже того...»

И с Анфисой разделался, сумел. А теперь вот и новой семьей обзавелся, да ещё какой семьей!

А вот окостенел. Отчего с ним эта нелегкая случилась, ума не приложу.

– Просто закис он на одном месте, вот и всё. Въелась в человека многолетняя привычка и

верховодит им. И не может он понять, что ныне обстановка новая и условия иные, старинки

придерживается. А у нас ни духу, ни уменья не хватает направить его на путь истинный. Вот

и путаемся...

Егор посматривал на Макору, любуясь тем, как она ловко моет и вытирает полотенцем

тарелки, и усы его чуть заметно подрагивали над уголками рта.

– Ты у меня, Макора, сама философия-матушка, ей-богу. Всё объяснишь, всему причину

найдешь, да и вывод сделаешь. В нашем отряде комиссар такой был, да и ему, пожалуй, за

тобой не угнаться. Не в рабочкоме бы тебе сидеть, а по крайней мере областью управлять...

Макора мягким движением руки легко и точно опустила тарелку на стопку посуды и,

взмахнув полотенцем, ударила им Егора по широкой спине.

– Философия насмешек не терпит. Вот тебе, вот тебе, вот...

Дурашливо согнувшись, Егор закрывал голову руками и охал при каждом ударе. Потом

внезапно сорвался с места, схватил Макору, поднял её легко, до самого потолка.

– Ну, смиришься или нет?

– Смирюсь, смирюсь...

И когда он стал тихонько опускать жену, Макора изловчилась, обхватила его шею руками

и замерла, мягкая и жаркая.

3

Егор ввалился в кабинет к Синякову в тот момент, когда тот вёл очередное телефонное

наступление на районные власти, требуя у них людей. Ероша пятерней волосы, беспрестанно

дуя в трубку, Синяков не принимал в расчет никаких отговорок и объяснений, твердил одно и

то же:

– Мне дан план. Понятно? А без людей я план вам не выполню, значит, и мне и вам

солоно доведется. Вы подбросьте мне хоть на месячишко душ полсотни, ну на худой конец

недели на две. Всё равно сейчас в колхозе работы не ахти что, а у нас они бы и с планом

подмогли, и деньгу заколонули... Не полсотни, так десятка два на недельку прошу...

Он устало повесил на рычаг трубку, вытер тылком ладони пот на лбу.

– Здорово, Егор Павлович. Видишь, как приходится за план-то бороться...

– Вижу, крепко ты борешься, Федор Иванович.

Синяков не уловил насмешки, удовлетворительно мотнул головой.

– Приходится...

Егор сел на стул к окну, снял свой треух, положил на подоконник, расстегнул полушубок.

По всему было видно, что он пришел не без дела, и Синяков приготовился его слушать, по

привычке положив руки на настольное стекло. И верно. Бережной начал разговор. Начал он

его так, что Синяков сразу насторожился.

– Помнишь, Федор Иванович, ты меня уму-разуму учил, ну, хотя бы в Новочистях, около

поленницы... Помнишь?

– Ты к чему это? Помню.