Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
Но конец стр<аницы>, голубчик, ужасен (Не сердитесь!)
«Ц<ветае>ва влюблена в великолепие форм старого мира, в мрамор и позолоту» — ГДЕ ВЫ ЭТО ВЫЧИТАЛИ?? Мрамор, если хотите, люблю (СЛОВО люблю достоверно) — но не больше булыжника старой Сухаревки, вообще люблю камень, твердое, но вовсе не как символ дворянской эпохи. Или даже римской. Мрамор старше дворян! Мрамор старше времен. Мрамор — либо само время, либо (где-нибудь на Урале) — та достоверная радость твердости, на которую наступаешь. Либо — вечность, либо — природа. И меньше всего — Николай I. Не делайте меня Мандельштамом: я ПРОЩЕ и СТАРШЕ, и этим — МОЛОЖЕ.
А уж «позолота»… Золота физически не переношу, даже у меня осень, вопреки зримости:
Березовое серебро, Ручьи живые! [117]Хуже золота для меня только платина.
Золото — жир буржуазии, платина — ее смертный налет. Я о золоте много и враждебно писала. Разве что — золото Рейна! (Меня, вообще, ищите — там.)
117
Цитата из стихотворения Цветаевой «Купальщицами, в легкий круг…» (1922) из цикла «Деревья». См. СС-2.
Амврозия, пудра, рококо — мой друг, какие ЭРЗАТЦЫ! (Sic! — Сост.) Какие третьичности! Даже звук слов ненавижу (кроме амврозии, к<отор>ая в каком-нибудь контексте еще может сойти, хотя и то нет: пища богов: non-sens, довольно с нас пищи людей!).
Не верю в форму (и об этом много писала), никогда ее не встречала, кроме как в виде разбитой скорлупы или три дня* лежащего покойника. Если мои стихи о том мире сильны, но только потому что я ни секунды не ощутила его «формой», всегда живым, жизнью — будь то XVII [118] в<ек> или 17 год (до = 17 год!).
118
В рукописи неразборчиво: можно прочесть как XVII, так и XVIII в — Сост.
«Драгоценные вина» относятся к 1913 г. [119] Формула — наперед — всей моей писательской (и человеческой) судьбы. Я всё знала — отродясь.
NB! Я никогда не была в русле культуры. Ищите меня дальше и раньше.
XVI (оборот). Нет, голубчик, меня не «не-помнят», а просто — не знают. Физически не знают. Вкратце: с 1912 г. по 1920 г. я, пиша непрерывно, не выпустила, по литературному равнодушию, вернее по отсутствию во мне литератора (этой общественной функции поэта) — ни одной книги. Только несколько случайных стихов в петербургских «Северных Записках». Я жила, книги лежали. По крайней мере три больших, очень больших книги стихов — пропали, т. е. никогда не были напечатаны [120] . В 1922 г. уезжаю за границу, а мой читатель остается в России — куда мои стихи (1922 г. — 1933 г.) НЕ доходят. В эмиграции меня сначала (сгоряча!) печатают, потом, опомнившись, изымают из обращения, почуяв не-свое: тамошнее! Содержание, будто, «наше», а голос — ихний. Затем «Версты» (сотрудничество у Евразийцев) [121] и окончательное изгнание меня отовсюду, кроме эсеровской Воли России. Ей я многим обязана, ибо не уставали печатать — месяца*ми! — самые непонятные для себя вещи: всего Крысолова (6 месяцев!), Поэму Воздуха, добровольческого (эсеры, ненавидящие белых!) Красного бычка, и т. д. Но Воля России — ныне — кончена. Остаются Числа [122] , не выносящие меня, Новый Град [123] — любящий, но печатающий только статьи и — будь они трекляты! — Совр<еменные> Записки [124] , где дело обстоит та*к: — «У нас стихи, вообще, на задворках. Мы хотим, чтобы на 6 стр<аницах> — 12 поэтов» (слова литер<атурного>) редактора Руднева — мне, при свидетелях). И такие послания: — «М<арина> И<вановна>, пришлите нам, пожалуйста, стихов, но только подходящих для нашего читателя, Вы уже знаете…». Бо*льшей частью я не знаю (знать не хочу!) и ничего не посылаю, ибо за 16 строк — 16 фр<анков>, а больше не берут и не дают. Просто — не сто*ит: марки на переписку дороже! (Нищеты, в которой я живу, Вы себе представить не можете, у меня же никаких средств к жизни, кроме писания. Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает 5 фр<анков> в день, на них вчетвером (у меня сын 8-ми лет, Георгий) и живем, т. е. просто медленно издыхаем с голоду. В России я так жила только с 1918 г. по 1920 г., потом мне большевики сами дали паёк. Первые годы в Париже мне помогали частные лица, потом надоело — да еще кризис, т. е. прекрасный предлог прекратить. Но — Бог с ними! Я же их тоже не любила.)
119
Имеется в виду строфа из стихотворения «Моим стихам, написанным так рано…», опубликованного в «Числах» (1931, № 5) как ответ на анкету журнала.
120
См. ответ на анкету 1926 г. (СС-4).
121
Об издании журнала «Версты» и евразийцах см. письма к П.П. Сувчинскому и коммент. к ним (Письма 1924–1927).
122
Литературно-художественный сборник «Числа» издавался в Париже в 1930–1934 гг. (вышли десять номеров). Первые четыре номера редактировались совместно И.В. де Манциарли и Н.А. Оцупом, следующие шесть — одним Н.А. Оцупом.
123
См. письма к Г.П. Федотову (Письма 1928–1932).
124
…будь они трекляты! — Совр<еменные> Записки. — Соредактор и секретарь редакции журнала Марк Вениаминович Вишняк (1883–1975) в своих воспоминаниях отвечает на упреки Цветаевой: «За время существования „Современных Записок“ приходилось многократно выслушивать недовольство, иногда даже возмущение сотрудников отдельными редакторами и редакцией в целом. Но о „проклятиях“ журналу, „Современным Запискам“, приходится слышать впервые… Объяснение ее словам можно найти, конечно, в материально-безысходном и тяжелом душевном состоянии М.И. Цветаевой того времени. Оно, действительно, было трагичным. Но оправданы ли ее „проклятия“? На мой взгляд, они не имеют под собой даже того основания, на которое Цветаева ссылается. Из 70 книг „Современных Записок“ Цветаева печаталась в 36, — столько же до ее проклятия, сколько и после него… Прибавлю, что некоторые взгляды Цветаевой были очень далеки и чужды всем членам редакции… Что же касается совершенно „непонятных для себя вещей“, как издевалась Цветаева над теми, кто „не уставали (их) печатать“, — действительно скажу за себя, я всегда противился их напечатанию» (Вишняк М. «Современные записки». Воспоминания редактора. Bloomington, 1957. С. 146–148). См. также письма К В.В. Рудневу.
Итак, здесь я — без читателя, в России без книг.
XVII — «Для эмиграции Цветаева слишком слаба…» [125] — ??? —
Думаю, что эмиграция, при всем ее самомнении, не ждала такого комплимента. Ведь даже Борис Зайцев не слаб для эмиграции! Кто для нее слаб? Нет такого! Все хороши, все как раз вровень от Бунина до Кн<язя> Касаткина-Ростовского [126] , к<отор>ый вот уже второе десятилетие рифмует вагоны с погонами («Мы раньше носили погоны, — А теперь мы грузим вагоны» и т. д.). Вы м<ожет> б<ыть> хотите сказать, что моя ненависть к большевикам для нее слаба? На это отвечу: иная ненависть, инородная. Эмигранты ненавидят, п<отому> ч<то> отняли имения, я ненавижу за то, что Бориса Пастернака могут (так и было) не пустить в его любимый Марбург [127] , — а меня — в мою рожденную Москву. А казни голубчик — все палачи — братья: что недавняя казнь русского [128] , с правильным судом и слезами адвоката — что* выстрел в спину Чеки — клянусь, что это одно и то же, как бы оно ни звалось: мерзость, которой я нигде не подчинюсь, как вообще никакому организованному насилию, во имя чего бы оно ни было и чьим именем бы ни оглавлялось.
125
В напечатанной статье у Иваска обратное: «Цветаева слишком сильна для литературных сфер эмиграции это не обвинение, лишь констатирование факта». На письме Цветаевой в этом месте Иваск пометил: «Я написал „сильна“ — описка!!!»
126
Касаткин-Ростовский Федор Николаевич, князь (1875–1940) — литератор, поэт. Сотрудничал в белградских изданиях.
127
Речь идет о несостоявшейся поездке Пастернака за границу в 1930 г. Его хлопоты о поездке были безуспешными. Не помогло и обращение за помощью к Горькому: «…без Вашею заступничества разрешения на выезд мне не получить. Помогите мне, пожалуйста…» (Письмо от 31 мая 1930 г.) Горький ответил отказом: «…Просьбу Вашу я не исполню и очень советую Вам не ходатайствовать о выезде за границу — подождите!..» (Известия Академии наук. Серия языка и литературы. 1986. № 3. С. 280–281). Марбург — в университете в Марбурге Пастернак в 1912 г. изучал философию.
128
Смертный приговор был вынесен русскому эмигранту Павлу Тимофевичу Горгулову (1895–1932), смертельно ранившему французского президента Поля Думера (1857–1932). В архиве Цветаевой сохранилась заложенная между страницами рабочей тетради газетная вырезка «Казнь Горгулова».
— Я — с Утверждениями?? [129] Уже звали и уже услышали в ответ: «Там где говорят: еврей, подразумевают: жид — мне собрату Генриха Гейне — не место. Больше скажу: то место меня — я на него еще и не встану — само не вместит: то место меня чует как пороховой склад — спичку!»
Что же касается младороссов — вот живая сценка. Доклад бывшего редактора и сотрудника В<оли> России (еврея) М<арка> Слонима: Гитлер и Сталин. После доклада, к началу прений — явление в дверях всех младороссов в полном составе. Стоят «скрестивши руки на груди». К концу прений продвигаюсь к выходу (живу за* городом и связана поездом) — та*к что стою в самой гуще. Почтительный шепот: «Цветаева». Предлагают какую-то листовку, к<отор>ой не разворачиваю. С эстрады Слоним: —
129
«Утверждения» — журнал объединения послереволюционных течений (Париж, 1931–1932). Вышло всего три номера.
«Что же касается Г<итлера> и еврейства…» Один из младороссов (если не «столп» — так столб) — на весь зал: «Понятно! Сам из жидов!» Я, четко и раздельно: — «ХАМ-ЛО!» (Шепот: не понимают.) Я: — «ХАМ-ЛО!» и, разорвав листовку пополам, иду к выходу. Несколько угрожающих жестов. Я: — «Не поняли? Те, кто вместо еврей говорят жид и прерывают оратора, те — хамы. (Паузы и, созерцательно:) ХАМ-ЛО». Засим удаляюсь (С КАЖДЫМ говорю на ЕГО языке!) [130] .
130
Младороссы — эмигрантская организация монархического толка, считавшая, что можно найти понимание у советской молодежи. Цветаева пишет о состоявшемся 10 марта 1933 г. в Париже в зале Социального музея диспуте на тему: «Гитлер и Сталин», который открывался докладом М. Слонима «Два диктатора». В прениях участвовали Н.А. Бердяев, Д.С. Мережковский, В.В. Сухомлин, Г.П. Федотов и др. (Хроника, II. С. 394).
Если я всегда жила вне русла культуры, то, м<ожет> б<ыть> потому, что оно ПО МНЕ пролегло.
Нет, голубчик, ни с теми, ни с этими, ни с третьими, ни с сотыми, и не только с «политиками», а я и с писателями, — не, ни с кем, одна, всю жизнь, без книг, без читателей, без друзей, — без круга, без среды, без всякой защиты причастности, хуже, чем собака, а зато —
А зато — всё.
До свидания! О конце Вашей рукописи очень значительном допишу в следующий раз. Сейчас как будто устала — и бумага кончается. (Пишу разведенными чернилами, почти водой, — оскорбительно!)
Если хотите, чтобы поскорей ответила, пришлите марку (кажется на почте продаются такие интернациональные знаки), лучше попросить марку, чем совсем не ответить — правда?
— О многом, очень важном, м<ожет> б<ыть> самом важном, еще не сказала ни слова.
М. Цветаева
<Приписки на полях:>
Мне думается, Вы знаете * моего печатного материала, а он весь — * мною написанного, если не меньше.
Писать обо мне по существу — не отчаялся бы только немец.
Замечательные, исключительные стихи — Бенедиктова [131] . Спасибо.
«Иск<усство> при свете Совести» по требованию редакции сокращено ровно наполовину. Читаю — и сама не понимаю (связи, к<отор>ая в оригинале — была) [132] .
Впервые — Русский литературный архив (с купюрами). С. 208-214. СС-7. С. 380–385. Печ. полностью по СС-7.
131
«Стихотворение Бенедиктова „Переход“, на другие его стихи не похожее, меня восхищало, и я послал его Цветаевой» (примеч. Ю.П. Иваска). Бенедиктов Владимир Григорьевич (1807–1873) — русский поэт.
132
См. также письмо к В.В. Рудневу от 9 декабря 1933 г.
25а-33. Ю.П. Иваску
4-го апреля 1933 г. [133]
Написать Вам исчерпывающее письмо в ответ на Ваше — было бы отказаться от всякого: знаю себя, стала, как всегда когда пишу и что бы ни писала, добиваться формулы, а время бы шло, а его у меня вообще нет — ни на что — и в конце концов, очень далеких концов, получилась бы лирическая статья, никому <поверх строки: а за отданного времени даже Вам> ненужная, ибо Вы бы уже забыли.
133
Черновик представляет собой предварительный набросок ответа Цветаевой на статью Ю.П. Иваска. (См. выше отправленное письмо и коммент. к нему). По ряду пунктов имеются некоторые разночтения, заметно отличается конец письма.