Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Наконец-то письмо от тебя (Муле), с точным адр<есом>. Из двух твоих открыток, еще московских, я не получила ни одной, — горькая случайность [785] . 27-го января, когда я подошла к окошечку с передачей, мне сказали, что ты выбыла и дали адрес, но только — общий, тогда я запросила на Кузнецком [786] , и мне через три дня дали приблизительно тот же адр<ес>, только уже не Котлас, а Княжий Погост, туда мы с Мулей тебе много писали и телеграфировали, но очевидно не дошло. — Ну, всё хорошо. — О нас: из Болшева мы ушли 10-го ноября [787] , месяц жили у Лили, на твоем пепелище [788] , потом Литфонд нас с Муром устроил в Голицыне Белорусск<ой> дор<оги>, снял нам комнату, а столовались мы в Писат<ельском> Доме отдыха. Я сразу стала переводить Важу Пшавелу — много поэм, на это ушла вся зима [789] . Летом мы жили в Университете, в комнате уехавшего на дачу проф<ессора>. Осенью с помощью Литфонда нашли комнату на 2 года, на 7 эт<аже>, откуда тебе и пишу. Непрерывно перевожу — всех: франц<узов>, немцев, поляков, болгар, чехов, а сейчас — белорусских евреев, целую книгу [790] . Один мой перевод (болг<арской> поэтессы) уже читали по радио [791] , а Журавлев [792] собир<ается> читать только что вышедшего в Дружбе Народов [793] (пришлю) моего грузинского Барса. Есть друзья, немного, но преданные. Мур учится в 8-ом кл<ассе> соседней школы. Ты бы его не узнала [794] : он совершенно-худой и прозрачный, в Голицыне у него было воспаление легких, после него он стал неузнаваем, да и летом никуда не уезжали. Кошки погибли, Муля расскажет. Сегодня несу папе передачу [795] . У нас есть для тебя: новое черное очень теплое (шерст<яная> вата) пальто, мерили на меня, шил портной, серые фетр<овые> валенки с калошами, шапка с ушами, чудесные морж<ёвые> полуботинки — без сносу, вечные, на к<отор>ые я наконец нашла ботики, и т. д. Пиши что тебе нужнее всего. Узнала ли синюю юбку, туфли, роз<овое> белье, т. е. поняла ли, что багаж получили? Получили — всё и все рукописи, летом 1940 г. Жду письма. Муля деятельно собирается к тебе [796] , тогда всё получишь.
785
После объявления приговора и перед отправкой в лагерь разрешалось написать домой открытки с перечнем необходимых вещей; администрация тюрьмы отправляла только открытки осужденных по уголовным статьям, политическая 58-я, которая инкриминировалась А.С. Эфрон, такой возможности не предусматривала.
786
На улице Кузнецкий Мост в Москве находилась справочная НКВД. На протоколе, составленном при аресте, указывалось: «За всеми справками обращаться в комендатуру НКВД (Кузнецкий мост, 24), указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск» (Фейнберг М., Клюкин Ю. Дело Сергея Эфрона // Столица. 1992. № 38. С. 58).
787
Из Болшева мы ушли. — См. коммент. 21 к письму к А. А. Фадееву от декабря 1939 г.
788
Цветаева имеет в виду каморку, отгороженную шкафами от комнаты Е Я. Эфрон в Мерзляковском переулке, д. 16. кв. 27, где А.С. Эфрон жила с 18 марта 1937 г. (дня своего приезда в Москву).
789
См. коммент. 3 к письму И. А. Новикову от 26 января 1940 г.
790
Сборник еврейских поэтов — жителей еврейских районов Западной Украины и Западной Белоруссии — был подготовлен к изданию, но не вышел из-за начавшейся войны; местонахождения издательской рукописи установить не удалось. Переводы сохранились в тетрадях Цветаевой.
791
Речь идет о переводе стихотворения болгарской поэтессы Елисаветы Багряны «Правнучка». Сведений о чтении этого произведения по радио найти не удалось. Опубликовано в журнале «Интернациональная литература» (1940. № 7–8. С. 113).
792
Журавлев Дмитрий Николаевич (1900–1991) — артист, выдающийся мастер художественного слова, ученик Е.Я. Эфрон.
793
Поэма «Раненый барс» В. Пшавелы. См. коммент. 3 к письму И.А. Новикову от 26 января 1940 г.
794
В тот же день Георгий Эфрон отправил сестре в Севжелдорлаг письмо (НИСП. С. 406–407):
10 марта 1941. <Москва>
Милая Аля!
Муля получил твое письмо и недавно читал его нам. Мне очень понравился бодрый тон твоего письма и то, что ты даже ходишь в кино. Теперь спешу писать о себе — потому что знаю, как тебе всё интересно. В прошлом году — весной — я болел воспалением легкого, краснухой, гриппом, свинкой и простудой. В 8-й кл<асс> перешел без испытаний — по болезни. В этом учебном году учился уже в 2-х школах — всё переезжали с места на место. Теперь живем на Покровском бульваре, в 15 минутах ходьбы до метро «Кировская». Учусь поблизости — в переулке. В школе ко мне относятся очень хорошо — я играю видную роль в классе. Имею успех у местных кокеток и с успехом острю. Состою членом МОПР’а{304}. Уж добрый год, как бросил рисовать (со средней художеств<енной> школой ничего не вышло, да и тяги к живописи нет). Я окончательно охладел к призванию художника, и никогда не вернусь назад. Составляю себе библиотеку. Теперь стал знатоком Маяковского и Багрицкого. Усиленно занимаюсь изучением истории литературы и критики. Жадно читаю исследования о поэтике Маяковского. Вообще предполагаю быть критиком — думаю после школы и армии пойти в ИФЛИ{305}. Все знакомые, как и мои, так и мамины, говорят, что я буду критиком. В театры не хожу, а зато сделался специалистом по симфонической и фортепианной музыке. Не пропускаю ни одного концерта. Очень люблю симфонии Чайковского. Отлично имею по: литературе, русскому, черчению, истории и французскому яз<ыку>. Читаю историю дипломатии, Щедрина, последние стихи Кирсанова, изучаю Маяковского. Целую крепко.
Мур
795
Встречающиеся в каждом письме упоминания о передачах С.Я. Эфрону были еще и формой, которой можно было дать знать дочери, что он, во-первых, жив и, во-вторых, пока его никуда не отправили.
796
Упоминаемая в каждом письме поездка С.Д. Гуревича к А.С. Эфрон не состоялась.
<Приписка на полях:>
Обнимаю тебя, будь здорова, пиши подробно, м<ожет> б<ыть> до Мули устроим посылку.
Мама
<Приписка фиолетовыми чернилами:>
Передачу взяли опускаю там же
Впервые — Письма к дочери. С. 27–30; СС-7. С. 741–742. Печ. по НИСП. С. 405–406.
4-41. А.С. Эфрон
Москва, Покровский буль<вар>,
д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (IV подъезд)
Дорогая Аля, наконец-то письмецо от тебя, — в письме к Муле — шло всего 4 дня. А эта открытка — третья по твоему точному адр<есу>, раньше мы писали на Княжий Погост. Повторю вкратце: из Болшева мы ушли 8-го ноября — совсем, — было холодно и страшно — месяц жили у Лили на твоем пепелище, на и под твоим зел<еным> одеялом (Мур спал на твоем сундуке), а днем гуляли, без всякого удовольствия, по Москве, п<отому> ч<то> Лиля давала уроки [797] . 16-го дек<абря> переехали в Голицыно Белор<усской> дор<оги>, в комнату, к<отор>ую нам снял Литфонд (столовал<ись> в Доме Писателей). Мур поступил в местную школу, но всю зиму проболел: краснуха, свинка, всяческие простуды и, наконец, воспаление легких <…> [798] полный успех, лестные отзывы по радио. Вещи и рукописи получила все. Прошлым летом. Ты наверное поняла по вещам, переданным. Мы с Мулей давно копим тебе приданое: есть черное новое ватное пальто (шерст<яная> вата), шил портной, — серые фет<овые> валенки с калошами, мои новые моржёвые полуботинки, элегантные и вечные, с ботиками, завтра пойду хлоп<отать> об открытии твоего сундука (у Лили) [799] , тогда достанем всё по списку, остальное докупим. Муля деятельно собирается, копит продовольствие и т. д. и только о поездке и думает. Я на каждом листке передачи писала кроме адреса свой телеф<он>, рассчитывая на свидание, давала его всюду, где могла. — Твои моск<овские> открытки пропали, и ни одна из теперешних до Лили не дошла. Дошли 2 письма к Муле. Папе передачу 10-го — приняли, и это всё, что я о нем знаю с 10-го Октября 1939 г. [800] Будь здорова, деньги высланы давно, жди Мулю, он всё делает и сделает. У нас над радио — карта. Мур сразу тебя нашел. Он тебе писал уже дважды. Он сейчас в 8 кл<ассе>. еще 2 года — и армия… Ну, обнимаю, желаю, буду писать часто.
797
Е.Я. Эфрон, театральный педагог и режиссер, страдала сердечным заболеванием и часто проводила уроки у себя на дому.
798
Открытка разорвана пополам цензурой из-за ложного сигнала о том, что переписка аннулирована. На сгибе — клей, текст испорчен.
799
После ареста А.С. Эфрон в комнате, где она жила у Е.Я. Эфрон, был обыск, и сундук с ее вещами опечатали до вынесения приговора.
800
День ареста С.Я. Эфрона.
<Приписка на полях:>
Кошки погибли, Муля расскажет. Погибли — последними [801] .
Мама. 16-го марта 1941 г.
Впервые — Письма к дочери. С. 30–31; СС-7. С. 742. Печ. по НИСП. С. 407–408.
5-41. А.С. Эфрон
Москва, Покровский буль<вар>, д<ом> 14/5,
801
Кошки А.С. Эфрон, жившие в болшевском доме.
кв<артира> 62 (4 подъезд)
18-го марта 1941 г.
Моя дорогая Аля! Это — пятая открытка, с двумя Муриными — седьмая, по твоему точному адр<есу>, сообщ<енному> тобою Муле. Он получил два тв<оих> письма, в последнем — письмецо ко мне, и шло оно всего четыре дня. Всё будет, и всё будет хорошее, и всё хорошее — будет. О тв<оем> отъезде узнала 27-го янв<аря>, когда принесла передачу, сначала писали на Котлас, потом (справилась на Кузнецком) на Княжий Погост, Муля отправил ряд телегр<амм> и даже одну — начальнику лагеря — и, наконец, твой адрес — твоей рукой! Будем радоваться. Худшее — позади. О вещах: на днях (уже приходили, но не застали) будет распечатан у Лили твой бедный рыжий сундук, на к<отор>ом позапрошлой осенью месяц жил и спал Мур, и вещи будут сданы мне. Всё, по твоему списку, достанем, остальное докупим, многое уже есть: новое черное пальто на шерст<яной> вате — здоровенное, — мерили на меня, шил портной, серые фетровые валенки с калошами — мой первый тебе подарок, еще осенью 1939 г., мои Паризьен моржёв<ые> желт<ые> полуботинки с ботиками, элегантные и непроноские, черное шерст<яное> платье (подарок Мули), словом — много, много чего, и всё — новое. Мы для тебя собираем уже 1 1/2 года. О нас: 8-го ноября 1939 г. мы ушли из Болшева — навсегда, месяц жили у Лили, на твоем пепелище, зимовали, с деятельной помощью Литфонда, в Голицыне, Белорусск<ой> дороги (столовались в Писат<ельском> Доме), летом жили в Универс<итете>, и осенью совместно с Литф<ондом>, наконец, после беск<онечных> мытарств, нашли эту комн<ату> — на 2 года (газ, электр<ичество> телефон, 7 эт<аж>, даже кусок балкона! Но попадать на него — из окна), где тебе и пишу. Тебе пишут Лиля, Зина [802] и Нина [803] . С Ниной у нас наст<оящая> дружба, золотое сердце, цельный и полный человек. Мур оказался очень хрупким, это его 4-ая школа, всю прошлую зиму в Голиц<ыне> проболел — свинка, краснуха, непрер<ывные> гриппы, воспаление легких, после к<оторо>го так окончат<ельно> и не оправился. Худой и прозрачный, слабый. Папе передачу 10-го приняли, знач<ит> (тьфу) — жив. Ничего не знаю о нем с 10-го Окт<ября> 1939 г.
802
Зина. — З.М. Ширкевич.
803
Нина. — Гордон Нина Павловна (урожд. Прокофьева; 1908–1996) — жена друга А.С. Эфрон но Парижу Юза (Иосифа) Гордона, арестованного в 1937 г. и сосланного на Колыму. Н.П. Гордон была секретарем М.Е. Кольцова (впоследствии К.М. Симонова), который руководил Жургазобъединением, где до ареста работала и А.С. Эфрон. Дружеские отношения Н.П. Гордон и А.С. Эфрон сохранялись до конца жизни последней. См. также воспоминания Н.П. Гордон (Возвращение на родину. С. 5—16).
<Приписка на полях:>
Обе тв<ои> москов<ские> откр<ытки> пропали — горькая случайность.
Кошки погибли. Муля расскажет. Перевожу — всех. Хвалят — даже по радио. Багаж получила. Обнимаю.
Мама.
Впервые — Письма к дочери. С. 31–33; СС-7. С. 742–743. Печ. по НИСП. С. 408–409.
6-41. А.С. Эфрон
Москва, Покровский буль<вар>, д<ом> 14/5,
кв<артира> 62 (IV подъезд)
22-го марта 1941 г., день весеннего равноденствия
Дорогая Аля. В день весеннего равноденствия пытаюсь написать тебе первое письмо, открыток по точному адр<есу> было шесть, с Муриными двумя — восемь, а до этого писала на Княжий Погост, но это не в счет. Во всех открытках писала тебе то же самое, а именно:
Твоих двух московских открыток на Лилю не получила — горькая случайность. Первый звук от тебя — письмецо в письме к Муле, к<отор>ый от тебя, пока, получил 2 письма. Он тебе много писал и несколько раз телеграфировал. На каждом листке с передачей я писала свой адр<ес> и телефон — на всякий случай. Ну, не послужило. О нас с Муром: 8-го ноября 1939 г. мы ушли из Болшева — навсегда. Месяц жили у Лили, на твоем пепелище, я на твоем зеленом одеяле, Мур — на твоем бедном рыжем сундуке (где, кстати, всё цело: моль ничего не сожрала, в на днях этот сундук будет передан мне на хранение, уже приходили к Лиле, но не застали ни ее ни Зины). Нам очень сердечно помогал Литфонд [804] , благодаря к<оторо>му мы смогли снять комнату при Доме Писателей в Голицыне Белорусской дор<оги>. Столовались в доме, и первые 2 месяца нам всё оплачивалось. Я сразу принялась за переводы, Мур пошел в очередную школу, где его тоже все сразу полюбили. Мура ты не узнала бы: он худой, прозрачный, руки как стебли (или как плети, очень слаб), все говорят о его хрупкости. В Голицыне он болел: непрерывными гриппами, свинкой и краснухой, после к<отор>ой схватил воспаление легких (зима была лютая). Перевели его в 8-ой класс без экзаменов — и по болезни и по успехам. Лето мы прожили в Москве, в Университете, искали комнату, — всё с той же помощью Литфонда, и наконец после бесконечных мытарств, лачуг, задворков, ненормальных хозяев — (неописуемо!) — нашли — ту самую где тебе и пишу: 12 1/2 метр<ов>, 7-ой эт<аж>, лифт, газ, электричество) и даже свой кусок балкона (но вылезать нужно из окна п<отому> ч<то> дверь — у соседей) — на 2 года, с договором, безумно-дорогую, но, пока, выручили писатели: мне такая сумма и во сне не снилась [805] .
804
В устном семейном предании сохранилась благодарная память о работнике тогдашнего Литфонда Арии Давидовиче Ротницком (1885–1982), деятельно помогавшем Цветаевой в бытовом устройстве (см.: Эфрон Г. Дневники, I. С. 185, 185–189, 192, 193).
805
По условиям договора Цветаева должна была внести арендную плату в 4000 рублей за год вперед; Литфонд выделил ей ссуду, которая, однако, не могла быть получена к сроку платежа, поэтому пришлось прибегнуть к частным займам, в организации которых Цветаевой помогла З.Н. Пастернак. См. также письмо к Е.Я. Эфрон от 24 сентября 1940 г.
Мур учится в 4-ой счетом школе (3-тья была на Тверской, образцовая) — в 8-ом кл<ассе>. Блестящ по всем гуманитарн<ым> наукам, по литер<атуре> — сплошное отлично, лучше всех в классе знает язык, читает доклады с собственными мнениями и т. д., отлично и по черчению, всё остальное — посильно, но так как очень старается (одну задачу из пяти делает по полтора, а то по два часа), то совсем не дышит: с утра до 3 ч<асов> — школа, с 3 ч<асов> до 9 ч<асов> — уроки. Совсем зачах. Внутри он всё такой же суровый и одинокий и — достойный: ни одной жалобы — ни на что. Ко мне он привык — как кот.
Мне его бесконечно-жаль, и я так мало для него могу, разве что — пирожное. — Или очередной книжный подарок, напр<имер> — Историю Дипломатии или сборник статей Кирпотина [806] . Из поэтов любит Маяковского, Асеева и Багрицкого, собирает их в самых разнообразных изданиях [807] .
Мои переводы: груз<инский> поэт Важа Пшавела: Гоготур и Апшина. Раненый Барс (напечатан в Дружбе Народов) и Этери, все вместе — 3.000 строк (рифмованных!).
806
Кирпотин Валерий Яковлевич (1898–1990) — критик.
807
Мур в эти же дни пишет сестре (НИСП. С. 412-413):
24 марта 1941 г.
Милая Аля!
Надеюсь, что ты получила мои первые две открытки. У меня начались весенние семидневные каникулы. Я в них много читаю, хожу по городу. Всё стараюсь достать побольше критической литературы. В этой четверти, как и в двух предыдущих у меня две посредств<енных> отметки — на этот раз по физике и географии. Что буду делать летом — не знаю. Вряд ли куда-нибудь уедем. Возможно, буду ездить к Лиле на дачу, или что-нибудь в этом роде. Теперь осталась одна четверть — самая трудная и ответственная. Не переношу физики — и она меня тоже недолюбливает. Верно, скучное письмо? Но ничего интересного со мной не происходит, так что почти не о чем писать. Но хорошо, что приближается лето — как-то радостнее будет, да и погода приятнее. Живу жизнью довольно бесцветной, но всё хорошее еще впереди. И все-таки приятно, что приближается лето всё же может будет веселее, чем зимой. Всем сердцем с тобой и целую крепко.
Твой брат Мур
Потом — все: немецкий фольклор, совр<еменные> болгары (их, хваля, читали по радио), французы, немец Бехер [808] (с немецк<ого> на франц<узский>), — поляки, ляхи (это — отдельный народ, разновидность чехов) а сейчас — целый том белорусских евреев. Да, — англичан позабыла: Баллады о Робин Гуде. Работаю в Интернац<иональной> Литературе и в Гослитиздате — сектор Дружба Народов. Отношение ко мне самое сердечное и почтительное, а некоторые — просто любят. Моя книжка стихов включена в план Гослитиздата, но не знаю что получится, сейчас очень сокращают, а это ведь — чисто-лирическая книга…
808
И. Бехер. См. коммент. 9 к письму к Н.Н. Вильям-Вильмонту от 1 июля 1940 г. Перевод Цветаевой стихотворения И. Бехера с немецкого («Die Grosse Rechnung») на французский («La Ballade du grand comte») был опубликован в журнале «La litterature internationale» (1940. № 8; журнал «Интернациональная литература» на французском языке). (Коркина Е.Б. Летопись. С. 45).