Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Мама
<Приписка на полях:>
10-го несу передачу папе, ничего о нем не знаю с 10-го Окт<ября> 1939 г. Обнимаю. Пиши. Ответь про одеяло.
Впервые — Письма к дочери. С. 39–40; СС-7. С. 746–747. Печ. по НИСП. С. 414–415.
10-41. А.С. Эфрон
Москва. 12-го апреля 1941 г., суббота
Дорогая Аля! Наконец твое первое письмо — от 4-го, в голубом конверте [822] . Глядела на него с 9 ч<асов> утра до 3 ч<асов> дня — Муриного прихода из школы. Оно лежало на его обеденной тарелке, и он уже в дверях его увидел, и с удовлетворенным и даже самодовольным: — А-а! — на него кинулся. Читать мне не дал, прочел вслух и свое и мое. Но я еще до прочтения — от нетерпения — послала тебе открыточку [823] . Это было вчера, 11-го. А 10-го носила папе, приняли.
822
На конверте надпись красным карандашом рукой Цветаевой: «Кыня! Получила письмо в 9 ч<асов> утра — и не прочла!» (НИСП. С. 542).
823
А.С. Эфрон 4 апреля 1941 г. в ответ на открытку (текст не сохранился) отвечала матери из Княжпогоста (НИСП. С. 415–417):
Дорогая мама, получила от Вас вчера открытку, сегодня открытку и открытку от Мура. Очень рада, что, тьфу тьфу не сглазить, наладилась наша переписка. Только из Ваших открыток я узнала что и где папа, а то за всё это время не имела о нем и от него никаких известий, и не подозревала о его болезни. Ужасно это меня огорчило. Как жаль, что не дошли до Вас мои московские открытки! Знаете ли Вы, что в Бутырках принимаются, 1 раз в месяц, продуктовые и вещевые передачи? Продуктовые — масло и сахар, каждый до 3-х кило. Для подследственных — с разрешения начальника тюрьмы, после решения — просто так. Открытки Ваши читала и перечитывала, и всё так ясно представляла себе. Больше, чем когда-либо жалела, что не была с Вами. В смысле условий в Москве мне было неплохо — идеальная чистота, белье, хорошие постели, довольно приличное питание, врачебная помощь, и главное — чудесные книги. Читала и перечитывала, не переводя дыхание, как никогда в жизни. Были и книги в старых изданиях — Брокгауза и Тезки{306}, — в частности перечла всего Лескова, и новые издания. Как я вспоминала Вас, читая какую-н<и>б<удь> чудесную книгу, вроде «Волшебной горы» Манна, или «Жизнь Бенвенуто Челлини, написанную им самим»{307}. Когда получила однотомник Пушкина, чуть не расплакалась от радости. Знаю наизусть всего Евгения Онегина, Декабристок, много стихов с английского в отвратительных переводах. Ехать мне было грустно. Надежда сильнее фактов — я всё ждала что, как было обещано, пойду домой. Живу неплохо, только неизвестно, надолго ли на одном месте. Если будет перерыв с письмами — не волнуйтесь, значит поехала дальше. Мама, Вы пишете о вещах — мне жаль, если пришлете хорошее, свое. Всегда есть шансы, вернее мальшансы{308}, что они пропадут.
Денег, о которых пишете, еще не получила. Работаю в швейной мастерской, стараюсь. До сих пор не осознала того, что со мной произошло, всё надеюсь на чудо. В нашем общежитии люди относятся ко мне изумительно, и в первый раз в жизни мне нечем поделиться с теми, кто делится со мною. Огромное спасибо за вещи, переданные мне в Москве. Они очень тронули меня, и очень помогли, а то совсем замерзла бы. Единственное, чего не доставило — простыни, до сих пор сплю на пальто, но от этого отнюдь не страдаю. Очень рада, что Мулька помогает Вам, я так и думала. Получила от него вчера длинную и нежную телеграмму. Не отозвалась ли на нем моя история? Эго было бы слишком обидно. Мама, пришлите мне пожалуйста Вашу карточку, Мура теперешнего и маленького, и папу. Как мне жаль, что пропали все фотографии и письма, взятые у меня. Особенно жаль карточек. Неужели вещи Вы получили только летом? Я сделала всё зависевшее от меня, чтобы получили Вы их к холодам. В выходные напишу Вам и Мульке большее письмо, сейчас совсем засыпаю. Крепко крепко обнимаю, целую, люблю.
Аля.
В это же письмо к матери А.С. Эфрон вложила и письмо к брату (НИСП. С. 416–417).
Дорогой мой Мур! Получила твою открытку от 10.3.41{309}, первый привет после такого перерыва. Пишу тебе вечером после работы, радио чуть попискивает, и глаза слипаются. Устала. Мулька писал мне о тебе много хорошего. Как жаль мне, братик, что мы так далеко друг от друга! И как много думаю о тебе, и другим рассказываю, какой у меня брат. Меня тронула твоя фраза о том, что ты «охладел к призванию художника, и никогда не вернусь назад». Спроси у Мульки — он объяснит тебе, что понятия «всегда» и «никогда» не существуют и почему. Рада, что изучаешь Маяковского и Багрицкого. Нашел ли среди моих книг сборник о Маяковском под редакцией Лили Брик? Нашла ли мама французские старинные альманахи, к<отор>ые я ей предназначала? Почему не ходишь в театры? С такой теткой, как Лиля, «все пути и все дороги (в театр) для тебя открыты». Я бы с удовольствием сходила сейчас в театр им. Вахтангова, на что-угодно, кроме, само собой разумеется, «Аристократов» Погодина{310}.
Ты будешь смеяться, но за последние полтора года я сама сделалась знатоком Чайковского, не слыша при этом ни единой его ноты. Прочла о нем очень много, и очень он меня заинтересовал — неврастеник, или, как говорит Мулька, «шизофреник», не гений (даже в детстве не вундеркинд, а просто впечатлительный ребенок), мягкий, неуверенный в себе, начавший композиторскую деятельность поздно и случайно, обожавший семейную жизнь и через год совместной жизни разведшийся с женой, одним словом «ам слав»{311} во всем своем величии, во всей своей слабости. Советую тебе, если тебя заинтересует, раздобыть книгу брата Чайковского, Модеста{312}, о П. Чайковском, а также «Переписку Чайковского с Н.Ф. фон-Мекк»{313} у (последнее существует в двух томах, изданных «Академия».) Так ты собираешься быть критиком? По-моему, ты им всегда был. В общем семья наша из литературы не выходит. Со временем — или когда оно будет, буду писать и я. «Записки из Живого Дома»{314}.
Север красив, величественен и холоден. Не верится тому, что существуют теплые моря, и что где-то цветут мимозы. Собаки и кошки ходят в замечательных природных шубах. У меня на работе есть старый рыжий кот с объеденными ушами, я зову его — Старик. Рыжий, и он бежит, говорит дрожащий протяжный «мяу», и устраивается на моих коленях, что неудобно ни ему, ни мне. Очень хочется, чтобы Мулька приехал. Если да, то пусть привезет альманах «Дружбу народов», я боюсь что по почте вдруг не дойдет. В выходной напишу подробнее. Крепко целую. Пиши.
Аля.
<На полях:>
Передай от меня привет Лиле, Зине, Вере, Коту, Дм<итрию> Ник<олаевичу> и Нинке{315} моей, с которой было «так мало прожито, так много пережито». Сейчас по радио передают «Письмо Татьяны». Артистку учила определенно не Лиля.
Аля, я деятельно занялась твоим продовольствием, сахар и какао уже есть, теперь ударю по бэкону и сыру — какому-н<и>б<удь> самому твердокаменному. Пришлю мешочек сушеной моркови, осенью сушила по всем радиаторам, можно заваривать кипятком, все-таки овощ. Жаль, хотя более чем естественно, что не ешь чеснока, — у меня его на авось было запасено целое кило. Верное и менее противное средство — сырая картошка, имей в виду. Так же действенна, как лимон, это я знаю наверное.
Я тебе уже писала, что твои вещи свободны, мне поручили самой снять печати, так что всё достанем, кстати, моль ничего не поела. Вообще, всё твое цело: и книги, и игрушки, и много фотографий [824] . А лубяную вроде-банки я взяла к себе и держу в ней бусы. Нс прислать ли тебе серебряного браслета с бирюзой, — для другой руки [825] , его можно носить не снимая — и даже трудно снять. И м<ожет> б<ыть> какое-н<и>б<удь> кольцо? Но — раз уж вопросы — ответь: какое одеяло (твое голубое второе пропало в Болшеве с многим остальным — но не твоим) — есть: мое пестрое вязаное — большое, не тяжелое, теплое — твой папин бежевый плэд, но он маленький — темно-синяя испанская шаль. Я бы все-таки — вязаное, а шаль со следующей оказией, она всё равно — твоя. Пришлю и нафталина. Мешки уже готовы. Есть два платья — суровое из номы, и другое, понаряднее, приладим рукава. Муля клянется, что достанет гвоздичного масла от комаров, — дивный запах, обожаю с детства. И много мелочей будет, для подарков.
824
Пропали почти все письма родителей, вся переписка А.С. Эфрон и все ее бумаги, изъятые во время обыска.
825
В то время А.С. Эфрон носила на руке костяной браслет.
У нас весна, пока еще свежеватая, лед не тронулся. Вчера уборщица принесла мне вербу — подарила — и вечером (у меня огромное окно, во всю стену) я сквозь нее глядела на огромную желтую луну, и луна — сквозь нее — на меня. С вербочкой светлошёрстой, светлошёрстая сама… [826] — и даже весьма светлошёрстая! Мур мне нынче негодующе сказал: — Мама, ты похожа на страшную деревенскую старуху! — и мне очень понравилось — что деревенскую. Бедный Кот, он так любит красоту и порядок, а комната — вроде нашей в Борисоглебском, слишком много вещей, всё по вертикали. Главная Котова радость — радио [827] , которое стало — неизвестно с чего — давать решительно всё. Недавно слышали из Америки Еву Кюри [828] . Это большой ресурс. Аля, среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка, с усами. Поцелуй за меня Рыжего, хороший кот. А у меня, после того, твоего, который лазил Николке [829] в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем.
826
Цветаева приводит первые строки своего стихотворения 1918 г. «С вербочкою светлошёрстой…»
827
Радиоприемник T.S.F., привезенный из Франции.
828
Ева Кюри. — См. коммент. 4 к письму А.А. Тесковой от 3 октября 1938 г. Е. Кюри работала на американском и английском радио.
829
Николка. — Сеземан Николай Алексеевич (1939–2007), внук А.Н. Клепининой, сын ее старшего сына Алексея Васильевича Сеземана и Ирины Павловны Горошевской. На рождение Николки Цветаева прислала из Парижа поздравительную открытку, которая сейчас хранится в Мемориальном Доме-музее Цветаевой в Болшеве.
Кончаю своих Белорусских евреев, перевожу каждый день, главная трудность — бессвязность, случайность и неточность образов, всё распадается, сплошная склейка и сшивка. Некоторые пишут без рифм и без размера. После Белорусских евреев кажется будут балты. Своего не пишу, — некогда, много работы по дому, уборщица приходит раз в неделю. — Я тоже перечитывала Лескова — прошлой зимой, в Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет, в гётевском переводе и особенно помню саламандру и пощечину [830] .
830
Цветаева вспоминает книгу мемуаров Б. Челлини. См. коммент. ранее.
Несколько раз за зиму была у Нины [831] , она всё хворает, но работает, и когда только может — радуется. Подарила ей лже-меховую курточку, коротенькую, она совсем замерзала, и на рождение одну из своих металлических чашек, из к<отор>ых никто не пьет, кроме меня — и нее.
Хочу отправить нынче, кончаю. Держись и бодрись, надеюсь, что Мулина поездка уже дело дней. Меня на днях провели в Групком Гослитиздата — единогласно [832] . Вообще, я стараюсь.
831
Н.И. Гордон.
832
Групком литераторов — полуобщественная организация, объединявшая авторов Гослитиздата, давала рекомендации для вступления в профсоюз. Цветаеву приняли в групком писателей Гослитиздата 8 апреля. На ее членском билете Профессионального союза работников печати дата выдачи 24 апреля (Коркина Е.Б. Летопись. С. 94).
Будь здорова, целую. Мулины дела очень поправились, он добился чего хотел, и сейчас у него много работы. Мур пишет сам [833] .
Мама
Впервые — Письма к дочери. С. 40–43. СС-6. С. 145–147. Печ. по НИСП. С. 417–419.
11-41. А.С. Эфрон
16-го апреля 1941 г., среда <Москва>
833
Мур пишет сам. — 13 апреля 1941 г. Георгий в ответ на письмо сестры рассказывает о себе (см. НИСП. С. 419-421).
Дорогая Аля, я думаю — мои открытки очень глупые, но когда нужно сказать так много, всегда выбираешь глупости. Во-первых, мне очень стыдно за вечное будущее время: пришлю, получить, и т. д. но, честное слово, всё делается, и всё — реальность. Мы с Мулей решили до поездки — посылку, чисто-продовольственную, так у тебя будет — вдвое, п<отому> ч<то> он своим чередом повезет. А так — хоть немножко отляжет от сердца. Описывать посылки не буду, всё будет непортящееся, насущное и приятное. Муля получил твой добавочный список, всё будет (опять — будет!) сделано, словом, будет та минута, когда всё это — доедет. Мы с Мулей как раз получили гонорары. Но про платья (подарок) я тебе все-таки напишу, оба летние, одно полотняное суровое с воротничком, другое сизое шелковистое, отлично стирающееся, можно даже не гладить, юбка — моя вечная летняя — в сборах (можешь переделать на складки), а лиф в талию, с огромными пузырями-рукавами, застежка на спине, совсем не маркое и не мявкое [834] . «Глазки да лапки»… [835] Я очень тронута, что тебе хочется носить пестрое, мы тебя пестротой зальем, Муля уже полтора года как закупает косынки. Очень хорошо, что ты остриглась — я так и думала. Защемки пришлем, вообще не беспокойся все мелочи — будут, даже то, о чем ты не подумала [836] . Очень тронута, что ты интересуешься моими переводами, их вышло уже порядочно, а еще больше — выйдет, и все хвалят, очно и заочно. Кончаю своих Белорусских Евреев — эту книгу переводим втроем, Державин, я, и еще один [837] , — потом будут грузины, потом — балты. Мой лучший перевод — Плаванье — Бодлэра [838] , п<отому> ч<то> подлинник — лучший. Это — моя главная жизнь. Меня единогласно провели в Групком и в Профсоюз [839] .
834
Из всего упоминаемого в этих письмах и всего не упоминаемого вещественного ко времени возвращения А.С. Эфрон из ссылки дожили только это темно-сизое платье, клетчатый плед и синяя испанская шаль. По просьбе А.И. Цветаевой, хотевшей иметь что-то из одежды, принадлежавшей сестре, А.С. Эфрон отправила ей это платье. 11 февраля 1977 г. А.И. Цветаева писала: «Платье Маринино сизого цвета (лиф в талию и широкая юбка, как в старину) мне передала моя племянница Аля (Ариадна Сергеевна Эфрон) и я долго хранила его, с лет моей ссылки (1949—<19>56) в Сибири и затем с 1962 г. в Москве (в промежутке оно жило со мной в Казахстане у моего сына Андрея). В 1977 г. я передала его Льву Абрамовичу Мнухину в его Маринин, Цветаевский, музей. В нем Марина снята в давние годы с Алей лет 11-ти в Чехословакии. А. Цветаева. Москва, 11 февраля 1977» (Книга записей посетителей домашнего музея. Частное собрание). В 1992 г. Л.А. Мнухин передал платье в Дом-музей Марины Цветаевой в Москве (Борисоглебье: Дом-музей Марины Цветаевой. М.: Троица, 2007. С. 137, 138).
835
Известное выражение из разговора «просто приятной дамы» и «дамы, приятной во всех отношениях» (Гоголь Н.В. Мертвые души).
836
В письме к С.Д. Гуревичу от 6 апреля 1941 г. А.С. Эфрон писала (История жизни, история души. М.: Возвращение. 2008. С. 43):
«Мулька, перехожу теперь к столу заказов: если ты приедешь, то привези пожалуйста для моих девушек: ленточек разноцветных, ниток, шёлку и узоров для вышивания, иголок, два белых берета, 2–3 шёлковые косыночки, губной помады, пудры, духов — последних три только в случае если приедешь и привезёшь, а то в посылке пожалуй не передадут. А для меня лично из мелочей: кнопок, крючков, пуговиц, резинку, сетку для волос (они были у меня дома), штопку для чулок, два частых гребня, и два таких круглых в волосы, (тоже гребни, конечно!) волосы я подстригла и они не держатся никак. А из более крупного — что-нибудь на себя надевать летнее, и тапочки летние. Ты не поверишь, но на этом фоне я так соскучилась по пёстрому, по цветному, что постепенно превращаюсь в цыганку. Пока что в душе, т<ак> к<ак> осуществить это без твоей помощи не могу. Денег и пьес, о к<отор>ых ты пишешь, не получила. Мулька, если приедешь, то привези, пожалуйста, конфеток (дешёвых), сахару, такого киселя, который „одна минута — кисель готов“, противоцинготных витаминов и сыру в серебряных бумажках, который не портится. Ты приезжай поскорей, а то я в каждом письме надумываю чего-нибудь нового. Пора кончать, письмо это писала, вероятно, часа четыре, всё думала, всё мечтала между строчками».
837
Державин Владимир Васильевич (1908–1975) — поэт, переводчик. …еще один. — Длигач Лев Михайлович (1904–1949), поэт, переводчик, редактор.
838
О кропотливой работе Цветаевой над переводом «Плаванья» Ш. Бодлера см.: Лубянникова Е.И. Об одной черновой тетради Цветаевой. В сб.: Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 175–177.
839
См. коммент. 10 к письму к А.С. Эфрон от 12 апреля 1941 г.
Пожалуйста, радуйся башмакам! Они чудные и вечные, можно носить без калош, но есть специальные ботики. Вообще, не унывай, да ты и так — молодец!
Мама
Твое письмо получила и ответила.
Впервые — Письма к дочери. С. 43–45; СС-7. С. 747. Печ. по НИСП. С. 421–422.
12-41. А.С. Эфрон
Москва, Покровский буль<вар>,
д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (4 подъезд)
16-го мая 1941 г.
Дорогая Аля! Мур, уходивший в школу, увидел в щели ящика письмо — и оно оказалось твоим. Урра! А мы как раз вчера с Мулей горевали, что так давно от тебя — ничего, и Муля, после ряда утешительных предположений, сам себе, тихо: — От своего оптимизма я когда-нибудь повешусь.
Сначала о деловом: тебе 26-го отосланы две продовольственные посылки, общим весом 16 кило. В них — всё, плюс чулки. Это — первая (грузная) ласточка. Вещи Муля повезет сам, но мы узнали, что без разрешения отсюда — ехать бессмысленно. Значит, в нем — дело. Мы вчера с Мулей очень подробно об этом говорили, у него всякие надежды, и слово его — твердо: не поехать я не могу, в этом моя жизнь. Слыхала я, что его просьба должна быть подтверждена твоей, но об этом он тебе сам напишет подробно. Теперь опишу тебе пальто (хотя не по сезону!): собственно, черная шинель, с бантовой складкой сзади, и очень большим запахом: ширины мы не убавляли, — на шерстяной вате и черном сатине. Моя шуба (на черном баране, вроде медведя) безумно-тяжела, иначе послала бы ее. Пальто очень складное, но, конечно, рабочее. Валенки — чудные, это мой первый тебе подарок, еще в октябре 1939 г.: серые, легкие и теплые, к ним — калоши. Моржёвые — большие и широкие, рассчитаны на шерстяные чулки, но совсем не жесткие, я их вот уже почти год мажу специальной моржёвой мазью. К ним — ботики. Постараемся добыть еще одну пару, новую, полегче, — моржёвые тяжеловаты, но зато без сносу. В таких ушел папа. На днях носили с Мулей ему вещи, целый огромный, почти в человеческий рост, мешок, сшитый Зиной по всем правилам, с двойным дном, боковыми карманами и глазками для продержки, всё без единой металлической части. Так как в открытке было только «принесите вещи такому-то», то я уж сама должна была решить — что, и многое мне вернули: валенки, шапку, варежки, непромок<аемое> пальто, вязаную куртку, ночн<ые> туфли, подушку и галстук. Зато приняли: его серое пальто, положенное на шерстяную вату, новые гигантские башмаки, черные, с калошами 15 номер! (искала две зимы!), Мурин почти новый костюм, невидный, но замечательный, подаренный ему твоей тезкой Ариадной [840] — а новый будет лежать и ждать + 4 п<ары> штанов (2 п<ары> шерст<яных>, 2 п<ары> простых), 2 нижних рубашки, 3 верхних, две простыни, две наволочки, 6 платков и, в конце концов — одеяло, его, вязаное, к<оторо>го сначала никак не хотели брать, но вдруг — в последнюю минуту — взяли. На платочках, его подарке, была моя метка, — и это был весь мой привет. Но сейчас у меня — гора с плеч, ведь это всё шилось, покупалось, нафталинилось — так, на авось, в полной неизвестности. В последнюю минуту закрепила всё пуговицы, а Зина штаны положила на подкладку, кроме того есть жилет — на заплаты, а вместо летнего он может носить свое брезентовое, в к<отор>ом ушел, если только догадается снять барана. К сожалению не взяли еще летних штанов, парусиновых, синих, и тюбетейки, но зато взяли сюэдинковую [841] новую кэпку. Но, вообще, как видишь, взяли 3/4, и были очень милы. Это было 5-го мая, а 10-го передачу приняли. А больше о нем не знаю ничего.
840
Ариадна Викторовна Сосинская (урожд. Чернова; 1908-1974). См. письма к ней (Письма 1924–1927).
841
…сюэдинковую… кэпку. — От фр. suedine — имитация замши.
Может быть, если Муля задержится (не от него зависит!) пошлю тебе посылочкой два летних платья, своих, новых: одно темно-сизое, чудный цвет, шелковистое, но не шелковое, с огромными рукавами и широчайшей юбкой, другое простое серое полотняное из «номы», оба чудно стираются. И несколько косыночек, их у нас для тебя множество: и мои привозные, и Муля накупил. А вещи я получила по суду, т. е. вернули мне их до суда, только пришлось уплатить более тысячи за хранение, зато вернули абсолютно-всё, и вещественное и бумажное.