Чтение онлайн

Август 1807 года. Ней покидает берега Немана и отправляется к жене и сыновьям, которых не видел целый год. Узнав, что Наполеон и Александр обнялись на плоту в Тильзите, парижане аплодируют мирному договору, «который должен открыть новую эпоху в мировой истории». При Императоре Франция достигла необычайного могущества. «Великая честь быть французом! — пишет Ней своему тестю господину Огийе. — Благосклонность Императора, которую я заслужил, командуя героями в бою, тронула меня до глубины души».{165} До семьи Нея постепенно доходили рассказы о подвигах победителя в битве при Эльхингене, семья наслаждалась подробностями сражения при Фридланде: «С присущими ему хладнокровием и бесстрашием маршал Ней оставался в первых рядах своих войск, руководя каждой мелочью в бою, являясь примером всему армейскому корпусу, который выделяется среди всех соединений Великой армии». Мадам Кампан, считает, что столь лестная фраза Наполеона оказывает честь детям маршала, она отмечает, что все вокруг обсуждают геройское поведение маршала.{166}

Во дворце Тюильри Наполеон выражает раздражение и даже недовольство, сказали бы те, кто его хорошо знает. На несколько шагов он отдаляется от картины Мейнье, которую он рассматривал. Очевидно, только что завершённое полотно ему не нравится. Император упрекает художника в чрезмерном прославлении Нея, который изображён один на переднем плане, во главе 76-го линейного пехотного полка. Изображён момент обнаружения в арсенале Инсбрука двух знамён, потерянных во время революционных войн, — волнующий эпизод кампании 1805 года. Не тешит честолюбие Наполеона и следующее полотно. На нём мы видим Мюрата и Ланна. Из двенадцати картин, заказанных для галереи Дианы, только одна, написанная Жироде, заслуживает благосклонного отношения государя — на ней изображено триумфальное вхождение Наполеона в Вену. Остальные полотна снимаются со стены. Художник Гро не получит разрешения писать Жюно в битве при Назарете.{167}

Слава сподвижников Наполеона идёт на пользу его собственной славе, польстить им — значит ограничить их амбиции, поэтому он не может замалчивать их подвиги. Убедив себя в этом, император полагает обязательным посвятить один из залов Тюильри своим военачальникам. Раньше, во время приездов короля в Париж, в этом большом зале располагалась сотня швейцарцев, теперь это маршальский зал.

Бывая здесь, где всё перестроено в соответствии с указаниями Императора, Ней понимал, что орел одним взмахом крыльев вознёс его на вершину. Ней проходит через огромный зал высотой в два этажа, с окнами в сад и во двор. Со стороны сада архитекторы Персье и Фонтен пристроили широкий балкон, который мог служить трибуной. Зодчие вдохновлялись примером балкона с кариатидами Жана Гужона в Лувре. Ней поднимает глаза к потолку, расписанному Жераром. Портреты четырнадцати маршалов в полный рост украшают стены. Ней ищет и находит себя. Его портрет написан Шарлем Мейнье, учеником Венсана, удостоенным в 1789 году Римской премии. Посредственное качество картин вызывает нарекания посетителей, некоторые портреты даже пришлось переделывать. От этого гордость маршала нисколько не страдает: он видит себя на почётном месте в одном из самых престижных залов, где происходят самые пышные приёмы в Империи.

Императорские милости дождём проливаются на Нея. С 1804 года он получает доходы от имения Корноккио в Пармском герцогстве.{168} Сразу же после Фридланда он получает права на доходы от княжеского владения Селунь в Польше, ежегодно это приносит 28 326 франков.{169} 23 сентября 1807 года Наполеон выделяет ему 300 000 франков для покупки дома в Париже. Но Ней уже приобрел достойную его нового положения резиденцию — это один из самых элегантных особняков Парижа, расположенный на улице Лилль под номерами 74-76, ранее принадлежавший Клоду-Луи де Сесвалю. Последний здесь часто принимал Талейрана. Дилетант Сесваль весело транжирил свое состояние, и 7 января 1805 года кредиторы продали его дом маршалу Нею за 325 000 франков.{170} На этой улице обосновались многие знаменитости: Евгений де Богарне, маршалы Журдан, Массена и Мортье, главный университетский распорядитель Фонтен, шталмейстер Императора Нансути, государственный советник Реаль, генерал Клейн — все они воспользовались значительными дотациями. В Отеле де Сальм обосновался Почётный легион. Таким образом улица Лилль становится улицей наполеоновского режима.

Прямым следствием установления новой монархии является формирование имперской знати. После награждения 23 декабря 1807 года итальянским орденом Железной Короны Ней получает звание, которое присуждается за высшие военные заслуги, и право получать ренту с отдалённых земельных угодий. Это ещё сильнее привязывает маршала к судьбе Великой Империи. В награду за военные заслуги 6 июня 1808 года он получает титул герцога Эльхингенскогр. Этот титул сопровождается рентой в 17 647 франков и недвижимостью в королевстве Вестфалия, которая обеспечивает годовой доход в 100 000 франков. Всё это дополняют земли в Ганновере, ежегодно приносящие ещё около 90 000 франков.{171} Таким образом, привязывая доходы маршалов к заграничному имуществу, Император создаёт прямой экономический интерес к сохранению самых широких границ государства. Отныне его сподвижникам придётся выбирать между бесконечными войнами и гарантированным собственным разорением.

Так создаётся новая аристократия, Наполеон постоянно стремится связать её с прежней. Он не хочет, чтобы Монморенси был беден, а Ней богат.{172} Желание получить сплав старой и новой знати оказывается утопическим. Однажды герцог Эльхингенский, относившийся с презрением к знатным фамилиям, удивит Наполеона, когда примется расписывать ему достоинства молодого Монтескье.{173}

«Кузены» Императора — так Наполеон обращался в письмах к своим маршалам — представляют собой «один из обязательных атрибутов короны».{174} Постоянно опасаясь их превращения в соперников, Наполеон вынужден лукавить: «Больше пышности в мундирах офицеров, окружающих Императора, чтобы контраст со скромностью платья суверена был ещё очевиднее».

Старания маршалов правильно вести себя при дворе вызывают улыбку. Ветераны революционных войн хотят обучиться хорошим манерам, но довольно часто у них ничего не выходит: «Лёгкий налёт смешного — вот все, что им удаётся приобрести в учёбе».{175} Ней испытывает отвращение к парадным туалетам, которые Наполеон полагает обязательными на больших приёмах. Маршал считает их старомодным маскарадом, смеётся над теми, кто носит подобную «сбрую», он согласен купить десяток таких костюмов, только бы не пришлось их носить. Тем не менее, как и все остальные, Ней вынужден соблюдать этикет, и время от времени ему приходится отказываться от милой его сердцу военной формы. Блеск оружия отталкивал представителей других слоев, которым Наполеон хотел понравиться.

Нею чужды светские манеры, и иногда он выходит за рамки приличий, диктуемых установленными правилами. Однажды во время официального ужина, устроенного военным министром, он оказался за столом рядом с одним из князей Рейнского союза, им прислуживает гайдук. Последний делает это так старательно, что Ней благодарит его. Присутствующие едва сдерживают смех, особенно, когда герцог Эльхингенский обращается к слуге: «Кого я вижу! Это ты, Фредерик! — И продолжает уже для всех: — Дамы и господа, извините, это мой товарищ, нам приходилось спать в одной кровати». Князь, чтобы избежать неловкости, отсылает этого Фредерика к остальной прислуге. Маршал же, охваченный боевыми воспоминаниями, оставляет блестящее общество и следует на кухню, где находит старого товарища, обнимает его, сует в руку банкноту и обещает протекцию.{176}

15 августа 1807 года в Нотр-Дам Ней находится среди их высочеств, больших сановников, маршалов, камергеров и фрейлин. Общество собралось, чтобы присутствовать на исполнении «Те Deum» в честь побед Наполеона. 23 августа Ней в Тюильри, где празднуется бракосочетание Жерома Бонапарта и принцессы Вюртембергской, в октябре мы видим его в Фонтенбло, на представлении послов. Двор живёт блестящей светской жизнью; балы у княгини Боргезе, королевы Гортензии, герцога Фельтрского, то у одного, то у другого министра. Чтобы погасить недовольство, Наполеон предлагает Нею и другим представителям имперской элиты самим давать приёмы. «Никто из этих первых лиц никогда не держал настоящий светский дом, — заметит Император, — если кто-то из них устраивает ужин, он приглашает только своих. Если мне случалось бывать на их пышных балах, кого я там видел? Ни одного нового лица, никого из пострадавших, никого из тех строптивых, которые бы дулись в углу. Никто не делает даже попытки подсластить им пилюлю». Старая и новая элита могли встретиться лишь у послов или иностранцев, останавливавшихся в Париже. Наполеон советует приближенным быть повнимательнее с русским послом графом Толстым, который не стесняется клеймить имперский режим, находясь в салоне мадам Рекамье или у кого-нибудь из неисправимых критиков, обосновавшихся в предместье Сен-Жермен. Как-то во время охоты Ней затеял с этим послом разговор о международной политике, причём беседа оживилась настолько, что дело едва не дошло до дуэли.{177} Узнав, что его маршал утверждал, будто Франция просто и прямо намерена отбросить Россию за Днестр, Наполеон высказался очень жёстко: «Он не знает, о чём говорит. Он настолько же посвящен в мои планы, насколько в них посвящен последний армейский барабанщик».

Некоторые из тех, кто получил титулы, и кто раньше писал или выступал против неравенства, считают, что должны отмежеваться от прошлого, по крайней мере им несколько неловко. Ней же не испытывает подобных эмоций, он не скрывает своего торжества. Кажется, что герцог и герцогиня Эльхингенские инстинктивно возвращаются к образу жизни своих отцов, под люстрами и ламбрекенами во дворце, возведённом знаменитыми предками, они ищут подтверждение своего благородства. Их приёмы никак не укрепляют связи со старой аристократией, но утверждают престиж новой власти. В день Святого Наполеона их особняк светится, как яркая звезда в ночном небе. Фасад, украшенный лампионами на две тысячи франков, отражается в водах Сены.{178} Из окна Тюильри Император, любуясь особняком Нея и дворцом Почётного легиона, доверительно замечает Дюроку: «Именно в таком месте должен жить этот храбрец; рядом с Честью и напротив меня».

Жилище Нея словно приветствует его сосед по улице Лилль — роскошный особняк Богарне с перистилем в египетском духе, турецким будуаром, салоном времён года и другими помпезными украшениями, которые, по слухам, обошлись в астрономическую сумму в полтора миллиона франков. Выставленная напоказ роскошь соседских владений заставляет маршала приняться за реставрацию и обстановку собственного парижского особняка. Правда, его личное участие в этом невелико. Грядущие Испанская, Португальская, Русская и Немецкая кампании на месяцы и годы оторвут его от дома. Не лишённая вкуса и охочая до роскоши супруга маршала сама займётся переделкой. «Я понимаю, что все Ваши советы, связанные с экономным содержанием дома, продиктованы Вашими искренними ко мне чувствами, — пишет она отцу, — но подумайте о моём положении. Поверьте, я не тщеславна, но всё же нам следует жить соответственно нашему рангу в обществе».{179}