Чтение онлайн

Арест Щегловитова, по словам Керенскаго, вызвал чрезвычайное возбужденіе среди "умеренных" членов Думы. Они настаивали на освобожденіи предсдателя Гос. Совта во имя принципа неприкосновенности членов законодательных собраній, они протестовали против превращенія Гос. Думы в дом тюремнаго заключенія и, вроятне всего, отнюдь еще не желали вступить на революціонный путь. Но фактическій "диктатор" был тверд, несмотря на вс протесты Врем. Ком., о которых говорит Родзянко. В воспоминаніях Керенскій высказывает удивленіе, как его коллеги не понимали, что освобожденіе Щегловитова в этот момент означало бы не только умаленіе престижа Думы в глазах масс, но и передачу его возмущенной толп на линчеваніе. Это было безуміе, на которое предвидвшій послдствія будущій генерал-прокурор революціи пойти не мог.

Министерскій павильон быстро наполнился арестованными сановниками — элитой бюрократическаго міра[123]. Сюда приводили арестованных по законным "правительственным" ордерам, выдаваемым от имени членов обоих Испол. Комитетов и их военной комиссіи; сюда поступали приведенные любителями творить самочинно революціонное правосудіе, согласно офиціальному объявленію доставлять сановников и генералов в Таврич. дворец, "буде таковых придется задерживать" (подобныя объявленія могли лишь толкать населеніе на производство арестов); сюда сажали добровольно явившихся в цлях самосохраненія — здсь они чувствовали себя, как за "каменной стной", по выраженію секретаря Родзянко. В хаос "черезполосицы" невозможно разобраться и опредлить случаи, когда вожди революціи в предписаніи арестов проявляли активную иниціативу и когда лишь вынужденно легализировали революціонное беззаконіе. Ордера посылались на бланках, которые были под рукой, и немудрено, напр., что с-р. Мстиславскій, член военной комиссіи, по собственному признанію, заполнил, не имя на это никакого права, бланки тов. пред. Гос. Думы. Мало понятно, на основаніи каких полномочій чл. Врем. Комитета Караулов, занявшій 28-го временно пост коменданта Тавр. дворца, отдавал 1 марта приказ о немедленном арест "всх чинов наружной и тайной полиціи и корпуса жандармов", но совершенно очевидно, что аресты в этой сред производились вовсе не в соотвтствіи с "приказом № 1", как утверждал впослдствіи отчет думской "комиссіи по принятію задержанных военных и высших гражданских чинов".

Керенскій с перваго же момента сдлался вершителем судьбы представителей того режима, который свергла революція. Может быть, поэтому естественно, что его имя вн зависимости от офиціальнаго поста, который он занял 2-го марта, оказалось особо тсно сопряженным с волной арестов, прокатившейся по Петербургу. Отмчая "поразительную планомрность" арестов, несмотря на неоднократное, будто бы, объявленіе со стороны Врем. Ком, об их "незакономрности", Родзянко намекает на специфическую роль Керенскаго — по крайней мр воинскіе чины, производившіе аресты, указывали "имя члена Гос. Думы Керенскаго, как руководителя их дйствіями"[124]. В своем стремленіи охранить революцію от насилія ("в благородных усиліях", чтобы "Тавр. дворец не обагрился кровью") Керенскій проявлял временами, дйствительно, чрезмрное рвеніе. С нкоторой наивностью разсказывает он сам эпизод, имвшій мсто при арест б. мин. вн. д. и юстиціи Макарова. Гд-то и км-то арестованный Макаров был освобожден депутатами по "сердечной доброт": они не понимали, что только арестом и проявленіем извстной строгости — повторяет Керенскій свой излюбленный мотив — можно было воспрепятствовать массовым судам Линча. Керенскій спшит исправить оплошность депутатов, не подумавших о том, что сдлано было бы с этим бывшим министром, если бы господа демагоги и агенты-провокаторы узнали об освобожденіи министра, знаменитаго своей неосмотрительной фразой в Дум по поводу ленских разстрлов в 12-ом году: "так было и так будет" (этой фраз тогда придали нсколько иной смысл, чм тот, который вкладывал в нее ее произносившій). Узнав, что б. министр Макаров, боясь ночью возвращаться домой, нашел себ пристанище в частной квартир, расположенной в антресолях дворца, член Гос. Думы Керенскій, захватив двух вооруженных солдат, бгом поднялся наверх; перепугал даму, ему открывшую дверь на звонок, извинился, арестовал Макарова и водворил его в министерскій павильон. Дло, конечно, было не только в личной экспансивности лидера думской трудовой группы. Вроятно, и соображенія о гуманности привлечены были в данном случа мемуаристом задним числом. Эпизод скоре надо объяснить сугубо отрицательным отношеніем Керенскаго, выступавшаго в роли разоблачителя ленских событій, к тогдашнему министру вн. д., заслужившему, однако, общественную амнистію своим независимым поведеніем в послдній період царскаго правленія, когда он вызвал неблаговоленіе к себ со стороны имп. А. Ф. и должен был покинуть министерскій пост. И, может быть, не так уже не правы были т члены Думы, которые рекомендовали арестованному и освобожденному Коковцову, как он разсказывает в воспоминаніях, итти скоре домой, пока на него "не набрел Керенскій".

Побуждала ли обстановка в Таврическом дворц перваго марта к принятію таких экстраординарных мр, если даже допустить, что имя Макарова было пенавистно масс так же, как оно ненавистно было Керенскому? Мемуаристы противоположнаго лагеря по иным, конечно, основаніям явно сгущают атмосферу. Примром может служить повствованіе все тоге же Шульгина. Он чрезвычайно картинно разсказывает, как в Дум "побжало особое волненіе", когда пришел добровольно арестовываться или отдаться "под покровительство Гос. Думы" Протопопов (это было в тот же вечер, когда произошел эпизод с Макаровым), и как Керенскій проявил вс силы своего "актерскаго дарованія". От озлобленной толпы распутинскому ставленнику "ждать ничего хорошаго не приходилось". "И в то же мгновеніе я увидл в зеркал — живописует Шульгин — как бурно распахнулась дверь... и ворвался Керенскій. Он был блден, глаза горли... рука поднята. Этой протянутой рукой он как-бы рзал толпу... — Не смть прикасаться к этому человку... Вс замерли... И толпа разступилась... Керенскій пробжал мимо, как горящій факел революціоннаго правосудія, а за ним влекли тщедушную фигуру в помятом пальто, окруженную штыками"... Сам Керенскій разсказал о появленіи Протопопова в Дум мене картинно с вншней стороны, чм то сдлал сторонній очевидец происходившаго. По словам Керенскаго, его в одном из корридоров дворца остановила фигура страннаго вида, обратившаяся к нему с титулованіем "Ваше Превосходительство". Это оказался Протопопов. И Керенскій провел, не вызвав ничьего вниманія, этого наиболе ненавистнаго в Россіи человка в "павильон министров". Сам Протопопов так разсказал о своем арест в дневник: "Я спросил какого-то студента провести меня в Исп. Ком. Узнав, кто я, он вцпился в мою руку. "Этого не надо, я не убгу, раз сам сюда пришел" — сказал я; он оставил меня. Стали звать А. Ф. Керенскаго. Он пришел и, сказав строго, что его одного надо слушать, ибо кругом кричали солдаты, штатскіе и офицеры, повел меня в павильон министров, гд я оказался под арестом". Еще боле прозаична была отмтка в № 3 "Извстій" комитета журналистов, утверждавшая, что появленіе Протопопова не вызвало в Дум никаких страстей.

Всегда представляется нсколько сомнительным, когда мемуаристы в однородных тонах и с однородными деталями сообщают разные эпизоды, хотя и возможно себ представить, что в аналогичных условіях должны были получаться однотипный картины. Совершенно в дух Шульгина нсколько раньше Суханов изображал эпизод с арестом столь же ненавистнаго Штюрмера. Только роль Керенскаго в этом случа сыграл трудовик в форм прапорщика — Знаменскій, обладавшій зычным голосом. Надлежало провести в спасительный "министерскій павильон" через враждебную и вооруженную толпу группу арестованных, во глав со Штюрмером и Курловым, под охраной ненадежных конвойных, "самочинно арестовавших и доставивших ненавистных правителей в Таврич. дворец". "Не смть трогать" — крикнул во все свое могучее горло Знаменскій, открывая шествіе. Толпа разступилась, злобно поглядывая на арестованную партію, и "ненавистные министры" были охранены от самосуда. "Трудне будет уберечь Сухомлинова, о котором постоянно спрашивали в толп, и против котораго возбужденіе было особенно сильно" — будто-бы подумал тогда же Суханов, присутствовавшій при том, как. Знаменскій вел группу арестованных сановников. И если Сухомлинова оберегли от самосуда, то здсь, в изображеніи Керенскаго. исключительно его заслуга. Кто-то "блдный и трясущійся от страха" прибжал сообщить Керенскому, что привели Сухомлинова, и что солдаты находятся в чрезвычайном возбужденіи (surexcitation terrible) и готовы измнника-генерала разорвать на куски. Керенскій и через десять лт не мог вспоминать без чувства ужаса ту кошмарную сцену, которая готова была разыграться. Увидав приближающагося с охраной Керенскаго и поняв, что жертва может ускользнуть, толпа бросилась на Сухомлинова, и Керенскій собственным тлом его прикрыл. Он воззвал к чести солдат, заклиная их не опозорить революцію пролитіем крови в стнах Думы. Он один противостоял негодованію озврлой толпы солдат, твердо заявив, что они коснутся своей жертвы только через его, Керенскаго, труп. Керенскій почувствовал колебанія в толп и понял, что он выиграл игру.

Отдадим должное мужественному поступку мемуариста. Вроятно, нчто подобное было в дйствительности. В отношеніи Сухомлинова атмосфера должна была быть сгущенной — вдь около его личности была сосредоточена вся ненависть и вся агитація в період всх неудач во время войны. Враждебность к Сухомлинову не могла быть показательной для революціонных настроеній. И все-таки закрадываются нкоторыя сомннія — не чрезмрно ли мемуарное перо и позднйшее воспріятіе остро в свое время пережитого сгустили краски. Невольная случайная очевидица того, как толпа на улиц требовала выдачи Сухомлинова для растерзанія, тоже приведенная в Таврическій дворец — гр. Клейнмихель, видла, как "юноша, почти мальчик, в офицерской форм, хватал его за руки и толкал" свою жертву — мундир на Сухомлинв был изорван, погоны срзаны, ордена похищены... Депутаты спасли бывшаго военнаго министра, окружив его тсным кольцом. Надо сказать, что у старой графини было чрезвычайно живое воображеніе. В ея воспоминаніях можно было бы подчеркнуть яркія бытовыя сцены для эпохи, если бы он не были приправлены подчас слишком уже фантастическими аксессуарами даже тогда, когда она говорит о своих собственных приключеніях и своих собственных переживаніях[125]. В личных воспоминаніях Сухомлинов совсм по иному рисует обстановку своего ареста. Взятый у себя на квартир (к моменту революціи он был освобожден из Петропавловской крпости и находился под домашним арестом) "какой-то компаніей вооруженных людей", Сухомлинов был отвезен в Таврическій дворец. "Во время перезда в грузовом автомобил студент в очках держал против моего виска браунинг, дуло котораго стукало мн в голову на ухабах. Полнйшее мое равнодушіе к этому боевому его пріему привело к тому, что он вскор спрятал оружіе в кобуру. Нсколько заданных вопросов относительно моего дла и совершенно спокойные мои отвты на них закончились тм, что первоначальное непріязненное ко мн отношеніе превратилось в благожелательное. У Тавр. дворца снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народа, и никаким оскорбленіям я не подвергался, как об этом неврно сообщали газеты". Сухомлинов вначал был приведен к Энгельгардту, а потом повели к Керенскому. "В небольшом корридор просили обождать. Я сл у колонны и наблюдал то столпотвореніе, которое вокруг происходило... Подошел ко мн какой-то приличный господин и просил очень вжливо, чтобы я спорол погоны, и подал мн ножницы. Я их просто отвязал и отдал ему — тогда он попросил и мой георгіевскій крест, но я его не отдал и, к моему удивленно, бывшій тут часовой, молодой солдатик, вступился за меня и сказал: "Вы, господин,... этого не понимаете, это заслуженное и так, отнимать, да еще такой крест, не полагается". Наконец, пригласили меня тут-же рядом в сни, гд стоял взвод солдат с ружьями, и появился Керенскій... Мн он ничего не говорил, а обратился к нижним чинам и в приподнятом тон сказал, что вот, мол, бывшій военный министр царскій, который очень виноват и его будут судить, а пока он им повелвает, чтобы волос с головы моей не упал... Тм все и кончилось... Я вышел на внутренній подъзд дворца, гд стоял тот самый автомобиль, в котором меня привезли; мой почетный караул... присутствовал, когда я в него садился, а мои уже старые знакомые конвоиры дружески встртили меня... От них же я узнал, что меня повезут в Петропавловскую крпость, куда приблизительно через полчаса меня и доставили"... Здсь — подчеркивает Сухомлинов, "со много вс были вжливы — принесли даже котлету с картофелем и чай... Арестованных еще не было никого... и я занял опять свой № 55".

Легко можно допустить сознательную тенденцію Сухомлинова при разсказ, но в дальнйшем изложеніи, говоря о содержаніи в Петропавловской крпости, он отнюдь не щадит "обнаглвших со звриными физіономіями в срых шинелях". Неожиданно в нкоторых своих частях разсказ Сухомлинова находит подтвержденіе в напечатанном 9 марта в "Извстіях" письм прап. 171 пх. зап. полка Чиркунова, находившагося во глав отряда, который забирал Сухомлинова на его квартир. Между прочим, здсь устанавливалось, что солдаты хотли первоначально сорвать с измнника погоны, но посл рчи Сухомлинова о том, что он невиновен, погоны были оставлены. Как будто бы очевидно, что отряд прап. Чиркунова должен был по распоряженію новой власти перевести подслдственнаго Сухомлинова с привилегированнаго домашняго положенія, с чм так боролись до революціи думскіе дятели из состава прогрессивнаго блока, на старое крпостное. Почему понадобилось провести такую техническую операцію через революціонный штаб, каким являлся в тот момент Таврическій дворец, не совсм понятно.

Как примирить дв столь противоположныя версіи, которыя выступают в изложеніи Керенскаго и Сухомлинова? — истина должна быть гд-то по середин между двумя крайностями. При таких условіях сухомлиновскій эпизод будет достаточно характерен. Он как бы подтверждает положеніе, что атмосфера в Таврическом дворц вовсе не была насыщена электричеством той злобности, при которой эксцессы пріобртают кровавый характер[126]. Трудно поврить показаніям, принимавшаго непосредственное участіе в "слдственной комиссіи" кн. Мансырева, который говорит о том, как уже вечером перваго дня революціи "толпа" в Таврическом дворц "неистово" избивала "кулаками и прикладами" арестованных "жандармских офицеров и полицейских чиновников" — трудно поврить потому, что подобная сцена рзко противорчит фактической обстановк, которую можно установить для революціоннаго штаба 27 февраля и послдующих дней.

Не было атмосферы напряженной злобности и за стнами Таврическаго дворца. Перед нами воспоминанія б. тов. обер-прокурора Св. Синода кн. Жевахова. Это был человк крайне реакціонный — для него уже введете института земскаго самоуправленія в царствованіе Александра II являлось началом чуть ли не конца Россіи, и в то же время он был человеком нсколько не от міра его. Мартовскіе дни представлялись этому религіозному министру православнаго пошиба сплошным ужасом. Чего только не видли его глаза, и чего только не слышали его уши! Он, конечно, разсказывает, как улицы запружены были толпой, "жаждущей крови и самых безжалостных расправ — генералов ловили, убивали, разрубали на куски и сжигали. Что только тенденція не выдумает! Однако, когда эти озврлыя толпы вломились в казенную квартиру кн. Жевахова и увидли иконостас и другіе церковные атрибуты, то жажда крови изсякла — солдаты присмирли, стали "виновато улыбаться" и "почтительно удалились, полагая, что здсь живет святой человк"... Такой сценой само собой уничтожается та гипербола, с которой современник передал потомству о виднном и слышанном в дни революціи[127].

Но допустим, что по иному могла рисоваться обстановка тм, кто были почти замуравлены в первые дни и ночи в четырех стнах революціоннаго штаба. Вспомним, как свои ощущенія впослдствіи изобразил Шульгин — почти в жеваховских тонах. Керенскій разсказывает, с какой предосторожностью пришлось перевозить заключенных в "министерском павильон" царских сановников в Петропавловскую крпость[128]. У временной власти, по его словам, не было охоты размщать царских приверженцев в исторических казематах, служивших в теченіе столтія мстом заключенія и страданія политических узников — героев революціи, но вс тюрьмы были разрушены (?) революціонным порывом 27-28 февраля, и только за крпкіми стнами Петропавловки можно было найти надежное мсто для личной безопасности новых заключенных старой политической тюрьмы. Таким образом, еще раз гуманныя соображенія побудили вспомнить Трубецкой бастіон и оживить новыми сидльцами прежнюю русскую Бастилію. Город был еще неспокоен, когда "мы вынуждены были перевести министров. Сдлать это днем было чрезвычайно опасно, а тм боле заране раскрыть план перевозки. Поэтому ршено было совершить перевод ночью без предупрежденія даже стражи"... Лично Керенскій в полночь предупредил арестованных, когда вс приготовленія были закончены, что они будут перевезены, не указав ни мста, куда их перевозят, ни причин увоза. Секрет, которым была окружена ночная экспедиція, и враждебныя лица солдат, казалось, сильно возбудили заключенных —они думали, что их везут на казнь. (Так казалось во всяком случа Керенскому, который по челу оставшагося спокойным Щегловитова читал затаенную мысль — воспоминанія долголтняго руководителя царской юстиціи, как его многочисленныя жертвы в таких же условіях ночного безмолвія отвозились из тюремных казематов на мсто казни). В такой обстановк революціонная гуманность, о которой думал Керенскій, превращалась, пожалуй, в недостойную мелочную месть. В дйствительности, вроятно, не было ни того, ни другого. Была скоре неувренность власти, не чувствовавшей еще прочной почвы под ногами и облекавшей свою неувренность в революціонный пафос, замняя его подчас революціонной позой. К ней был нсколько склонен тот, кто занял пост министра юстиціи революціоннаго правительства, и она производила впечатлніе. Так Ледницкій в доклад московскому Комитету Общ. Организацій 3 марта, передавая свои петербургская впечатлнія, с одушевленіем изображал бытовую сцену, которой сопровождался арест послдняго министра юстиціи царскаго правительства Добровольскаго (явился сам в Таврическій дворец). "Бывшій министр Добровольскій — торжественно заявил ему Керенскій — вы имете честь разговаривать с депутатом Думы, потрудитесь встать", Ледницкій комментировал эти слова: "прежняя власть почувствовала силу новой власти" (по отчету "Рус. Вд."). Зензинов вспоминает, с каким "ликующим видом" Керенскій ему сообщил, что по его распоряженіе арестован Щегловитов то было " первое проявленіе власти революціи". В первые дни подсознательным стимулом, вызывавшим революціонную позу, и могло быть чувство инстинктивнаго страха за революцію. Этим только возможно объяснить не соотвтствовавшій идеям и настроеніям обиход, который был установлен властью свыше в "министерском павильон". Здсь царила "гробовая тишина", так как строжайше запрещено было разговаривать. Заключенные должны были вставать при вход коменданта. Одним словом, все то, что полагалось по тюремной дисциплин ушедшаго в прошлое режима. Это не отзвук переживаній арестованных, это непосредственное впечатлніе журналиста Луганскаго, постившаго 2 марта "министерскій павильон". Курлов утверждает, что такой обиход с "вынужденным молчаніем" установлен был личным распоряженіем "начальника" революціонной кордегардіи в Таврич. дворц депутатом Керенским, который длал выговор начальнику караула за неисполненіе им своих обязанностей[129].

Если учесть эту возможную психологію революціонной власти, в нкоторых случаях персонифицированной Керенским, мы поймем обстановку, в которой произошел перевоз арестованных сановников в Петропавловскую крпость. Иначе получается нчто несуразное. Таинственность, которой был облечен перевоз, вс принятыя Керенским мры предосторожности объясняются необходимостью предотвратить возможные эксцессы. Между тм вс заключенные из числа тх, кто оставил мемуарныя отраженія своих переживаній, единодушно свидтельствуют о своеобразной мр охраненія, предпринятой в отношеніи их. Вот разсказ Курлова: "Это отправленіе обставлялось весьма торжественно (Курлов утверждает, что перевоз совершился около 10 ч. веч.). В проход между залом и подъздом, на пространств приблизительно 40-50 шагов, была выстроена рота преображенцев. Прапорщик Знаменскій лично проводил меня до автомобиля, в котором я замтил какого-то человка с забинтованной головой и вскор узнал в нем Н. А. Маклакова. Против нас помстились унтер-офицер с револьвером в руках и член Гос. Думы Волков. По-прежнему нам было запрещено разговаривать, с предупрежденіем, что в случа нарушенія этого приказанія унтер-офицер будет стрлять". По словам Васильева (б. дир. деп. полиціи), подтверждающаго описаніе Курлова, их предупреждали, что всякая попытка к бгству вызовет примненіе оружія. В дневник Протопопова записано: "Впереди нас (Протопопов попал в автомобиль с ген. Беляевым) сидл офицер и держал револьвер наготов, о чем нас предупредил: за каждое движеніе — пуля в лоб". Можно было бы предположить, что такая демонстративная вншность создана была лишь в показательных цлях — для воздйствія на толпу. Но подобныя предположенія разсиваются при ознакомленіи со свидтельством одного из представителей революціонной общественности, сопровождавшаго ночную экспедицію. Зензинов разсказывает, что министр юстиціи предложил ему и Волкову принять на себя перевоз арестованных министров. "Я с удовольствіем взялся выполнить это дло" — вспоминает мемуарист. "Мн интересно было в новой уже роли побывать в той самой крпости, гд я полгода просидл заключенным. Автомобили были приготовлены только поздно вечером, и перевод арестованных состоялся глубокой ночью. В пяти автомобилях мы везли 12 министров. На мою долю пришлись б. мин. вн. д. Макаров и б. мин. юстиціи Хвостов[130]. В автомобиль нас было четверо — два арестованных министра, солдат с наведенным на них револьвером и я. Министры сидли неподвижно, как бы раздавленные всм происшедшим. На улицах шумла толпа, несмотря на поздній час[131], и гудок нашего автомобиля гудл непрерывно. Занавси на наших окнах были спущены (слдовательно, отпадает возможность показательнаго пріема), и толпа охотно разступалась, когда шофер кричал ей, что автомобили слдуют по распоряженію Врем. Рев. Правительства". В Петропавловской крпости Зензинов, к великому своему удивленно, натолкнулся на полк. Иванишина, того самаго "врнаго слугу стараго правительства", который семь лт тому назад караулил Зензинова, явившагося теперь в роли "чрезвычайнаго комиссара Рев. Правит.". Давая отчет Керенскому об исполненіи порученія, Зензинов настоял на том, чтобы Иванишин был "немедленно смщен и замщен врным человком" (к каким результатам это привело, мы увидим ниже). Керенскій согласился и отдал тут же распоряженіе по телефону в крпость... Курлов передает такую деталь. По прибытіи в крпость им (т. е. Курлову и Маклакову) приказали "выйти из автомобиля и стать лицом к стн". Они стояли до тх пор, "пока вс арестованные не вышли", а потом их "гуськом" повели в Трубецкой бастіон, завдующим котораго и был полк. Иваншин...