Чтение онлайн

Посл крушенія "самой солнечной, самой праздничной, самой безкровной" революціи (так восторженно отзывался прибывшій в Россію французскій соціалист министр Тома), посл того, как в густом туман, застлавшем политическіе горизонты, зашло "солнце мартовской революціи" — многіе из участников ея не любят вспоминать о том "опьянніи". которое охватило их в первые дни "свободы", когда произошло "историческое чудо" , именовавшееся февральским переворотом. "Оно очистило и просвтило нас самих" — писал Струве в №1 своего еженедельника "Русская Свобода". Это не помшало Струве в позднйших размышленіях о революціи сказать, что "русская революція подстроена и задумана Германіей". "Восьмым чудом свта" назвала революцію в первой стать и "Рчь". Епископ уфимскій Андрей (Ухтомскій) говорил, что в эти дни "совершился суд Божій". Обновленная душа с "необузданной радостью" спшила инстинктивно во вн проявить свои чувства, и уже 28-го, когда судьба революціи совсм еще не была ршена, улицы Петербурга переполнились тревожно ликующей толпой, не отдававшей себ отчета о завтрашнем дн[40]. В эти дни "многіе целовались" — скажет лвый Шкловскій. Незнакомые люди поздравляли друг друга на улицах, христосовались будто на Пасху" — вспоминает в "Былом" Кельсон. Таково впечатлніе и инженера Ломоносова: "в воздух что-то праздничное, как на Пасху". "Хорошее, радостное и дружное" настроеніе, отмчает не очень лво настроенный депутат кн. Мансырев. У всх было "праздничное настроеніе", по характеристик будущаго члена Церковнаго Собора Руднева, человка умренно правых взглядов. Также "безоглядно и искренно" вс радовались кругом бывш. прокурора Судебной палаты Завадскаго. "Я никогда не видл сразу в таком количеств столько счастливых людей. Вс были именинниками" — пишет толстовец Булгаков[41]. Всегда нсколько скептически настроенная Гиппіус в "незабвенное утро" 1 марта, когда к Дум текла "лавина войск " —"стройно, с флагами, со знаменами, с музыкой", видла в толп все "милыя, радостныя, врящія лица".

Таких свидтельств можно привести немало, начиная с отклика еще полудтскаго в дневник Пташкиной, назвавшей мартовскіе дни "весенним праздником". Это вовсе не было "дикое веселье рабов, утративших страх", как опредлял ген. Врангель настроеніе массы в первые дни революціи. И, очевидно, соотвтствующее опьянніе наблюдалось не только в толп, "влюбленной в свободу" и напоминавшей Рудневу "тетеревов на току". Извстный московскій адвокат, видный член центральн. комитета партіи к. д., польскій общественный дятель Ледницкій рассказывал, напр., в Московской Дум 2-го марта о тх "счастливых днях", которые он провел в Петербург. Москвичи сами у себя находились в состояніи не мене радужном: "ангелы поют в небесах" — опредляла Гиппіус в дневник тон московских газет. На вопрос из Ставки представителя управленія передвиженіем войск полк. Ахшарумова 2 марта в 11 час. о настроеніи в Москв — жителей и войск, комендант ст. Москва-Александровская без всяких колебаній отвчал: "настроеніе прекрасное, вс ликуют". В этом всеобщем ликованіи — и повсемстном в стран — была вся реальная сила февральскаго взрыва[42]. Очевидно, ликовали не только "опредленно лвые", как пытался впослдствіи утверждать знаменитый адвокат Карабчевскій. Недаром, по утвержденію Вл. Львова, даже Пуришкевич в дни "мартовскаго ликованія" ходил с "красной гвоздичкой".

Конечно, были и пессимисты — и в сред не только дятелей исчезавшаго режима. Трудовик Станкевич, опредлявшій свое отношеніе к событіям формулой: "через десять лт будет хорошо, а теперь — через недлю нмцы будут в Петроград", склонен утверждать, что "такія настроенія были, в сущности, главенствующими... Офиціально торжествовали, славословили революцію, кричали "ура" борцам за свободу, украшали себя красным бантом и ходили под красными знамёнами... Но в душ, в разговорах наедин, — ужасались, содрогались и "чувствовали себя плненными враждебной стихіей, идущей каким-то невидимым путем... Говорят, представители прогрессивнаго блока плакали по домам в истерик от безсильнаго отчаянія". Такая обобщающая характеристика лишена реальнаго основанія. Смло можно утверждать, что отдльные голоса — может быть, даже многочисленные — тонули в общей атмосфер повышеннаго оптимизма. Ограниченія, пожалуй, надо ввести, — как мы увидим, только в отношеніи лиц, отвтственных за вншній фронт, — и то очень относительно. Не забудем, что ген. Алексев столь ршительно выступавшій на Моск. Гос. Сов., все же говорил о "свтлых, ясных днях революціи".

"Широкія массы легко поддавались на удочку всенароднаго братства в первые дни" — признает историк-коммунист Шляпников.

Пусть это "медовое благолпіе" первых дней, "опьянніе всеобщим братаніем", свойственным "по законам Маркса", всм революціям, будет только, как предсказывал не сантиментальный Ленин, "временной болзнью", факт остается фактом, и этот факт накладывал своеобразный отпечаток на февральско-мартовскіе дни. И можно думать, что будущій член Временнаго Правительства, первый революціонный синодскій обер-прокурор Вл. Львов искренне "плакал", наблюдая 28-го, "торжественную картину" подходивших к Государ. Дум полков со знаменами. "Плакали", по его словам, и солдаты, слушавшіе его слащавую рчь: "Братцы! да здравствует среди нас единство, братство, равенство и свобода", — рчь. которая казалась реалистически мыслящему Набокову совершенно пустой. Однако, окружавшая обстановка побдила первоначальный скептицизм Набокова, просидвшаго дома весь первый день революціи, и он сам почувствовал 28-го тот подъем, который уже разсян был в атмосфер. Это было проявленіе того чувства имитативности, почти физическаго стремленія слиться с массой и быть заодно с ней, которое может быть названо революціонным психозом.

Колебанія и сомннія должны были проявляться в сред тх, кто должен был "стать на первое мсто", конечно, гораздо в большей степени, нежели в обывательской безотвтственной интеллигентной масс. Допустим, что прав французскій журналист Анэ, посщавшій по нсколько раз в день Думу и писавшій в статьях направляемых в «Petit Parisien»[43], что "члены Думы не скрывают своей тоски". И тм не мене всеобщаго гипноза не мог избжать и думскій Комитет. Поэтому атмосфера ночных переговоров, обрисованная в тонах Шульгина, не могла соотвтствовать дйствительности. Вдь трудно себ даже представить через тридцать лт, что в заключительной стадіи этих переговоров столь чуждый революціонному экстазу Милюков расцловался со Стекловым — так, по крайней мр, со слов Стеклова разсказывает Суханов[44]. Симптомы политических разногласій двух группировок, конечно, были на лицо; их отмчала телеграмма, посланная главным морским штабом (гр. Капнистом) перваго марта в Ставку (адм. Русину) и помченная 5 час. 35 мин. дня: ..."порядок налаживается с большим трудом. Есть опасность возможности раскола в самом Комитет Г. Д. и выдленія в особую группу крайних лвых революціонных партій и Совта Раб. Деп.", но эти разногласія в указанной обстановк вовсе не предуказывали еще неизбжность разрыва и столкновенія, на что возлагала свои надежды имп. Алек Фед, в письм к мужу 2-го марта: "два теченія — Дума и революціонеры — дв зми, которыя, как я надюсь, отгрызут друг другу голову — это спасло бы положеніе".

Надо признать довольно безплодной попытку учесть сравнительно удльный вс того и другого революціоннато центра в условіях уличных волненій первых дней революціи — и совершенно безплодна такая попытка со стороны лиц, не проникавших по своему положенію в самую гущу тогдашних настроеній массоваго столичнаго жителя и солдатской толпы. Талантливый мемуарист проф. Завадскій совершенно уврен, что звзда "примостившегося" к Гос. Дум Совта Раб. Деп. "меркла в первое время в лучах думскаго комитета" и что "временный комитет Думы обладал тогда такою полнотою власти духовной и физической, что без существенных затрудненій мог взять под стражу членов совтских комитетов". Такія слишком субъективныя позднйшія оцнки (Завадскій ссылается на "впечатлніе многих уравновшенных" и на его взгляд "не глупых людей") не имют большого историческаго значенія уже потому, что этот вопрос просто не мог тогда возникнуть в сознаніи дйствовавших лиц — и не только даже в силу отмченных идеалистических настроеній. По утвержденію Шульгина подобная мысль не могла придти в голову уже потому, что в распоряженіи Комитета не было никаких "вооруженных людей"[45]. По позднйшему признанію Энгельгардта, сдланному Куропаткину в ма, он был "хозяином лишь первые шесть часов". Лишь очень поверхностному и случайному наблюдателю могло казаться, что весь Петербург руках комитета Гос. Думы. Так докладывал 2-го прибывшій в Москву в исключительно оптимистическом настроеніи думскій депутат, член партій к. д., проф. Новиков (это отмтил № 3 Бюллетеня Ком. Общ. Организ.). "Спасти русскую государственность", как нсколько высокопарно выражается Керенскій, Врем. Комит. без содйствія Совта было крайне трудно. Совт, по своему составу естественно стоявшій в большой непосредственной близости к низам населенія, легче мог вліять на уличную толпу и вносить нкоторый "революціонный" порядок в хаос и стихію. Отрицать такое организующее начало Совта в первые дни может только тот, кто в своем предубжденіи не желает считаться с фактами[46]. Подобное сознаніе неизбжно само по себ заставляло избгать столкновенія и толкало на сотрудничество. Также очевидно было и то, что без активнаго содйствія со стороны Совта думскій комитет, связавшій свою судьбу, судьбу войны и страны с мятежом, не мог бы отразить подавленіе революціи, если бы извн сорганизовалась такая контр-революціонная правительственная сила. А в ночь с 1-го на 2-е марта для Временнаго Комитета совершенно неясно было, чм закончится поход ген. Иванова, лишь смутныя и противорчивыя свднія о котором доходили до Петербурга. Довольно показательно, что именно по иниціатив Милюкова в согласительную декларацію от Совта, выработанную в ночном совщаніи, было введено указаніе на то, что "не устранена еще опасность военнаго движенія" против революціи. Эта опасность служила не раз темой для рчей Милюкова, обращенных к приходившим в Таврическій дворец воинским частям. Так, напр., по тогдашней записи 28-го лидер думскаго комитета, обращаясь к лейб-гренадерам, говорил: "Помните, что враг не дремлет и готов стереть нас с вами с лица земли"[47]. Вроятно, в ночь на второе отсутствовавшій на переговорах Гучков, кандидат в военное министерство и руководитель военной комиссіи Вр, Комитета, пытался, если не организовать защиту, как утверждал в своей рчи 2-го Милюков, то выяснить положеніе дл со стороны возможной обороны. Надо было обезвредить Иванова и избжать гражданской войны.

Неопредленная обстановка, вопреки всм схемам и теоретическим предпосылкам, накладывала и во Временном Комитет отпечаток на переговоры, которые велись с ним от имени Исп. Ком. Совта. Этот отпечаток довольно ясно можно передать записью в дневник Гиппіус, помчанной 11 час. 1-го марта: "весь вопрос в эту минуту: будет ли создана власть или не будет. Совершенно понятно, что... ни один из Комитетов, ни думскій, ни совтскій, властью стать не может. Нужно что-то новое, третье..." "Нужно согласиться — записывает перед писательница — и не через 3 ночи, а именно в эту ночь". "Вожаки Совта" и "думскіе комитетчики" "обязаны итти на уступки"... "Безвыходно, они понимают"... "положеніе безумно острое". По записям Гиппіус, сдланным на основаніи информаціи, которую "штаб" Мережковских получал от Иванова-Разумника (преимущественно, однако, в передач Андрея Благо) можно заключить, что в теченіе всего перваго марта шли непрерывные переговоры о конструкціи власти между "вожаками совта" и "думцами-комитетчиками" и "все отчетливе" выяснялся "разлад" между Врем. Комитетом и Совтом. Напр., под отмткой "8 час." можно найти такую запись: "Бор телефонировал из Думы Ив. Разумник. Оп сидит там в вид наблюдателя, вклеенаго между Комитетом и Совтом, слдіт, должно быть, как развертывается это историческое, двуглавое засданіе". Такое представленіе, как бы опровергающее версію Суханова, будет, очевидно, очень неточно. Дло может итти лишь о том "неуловимом" контакт, который неизбжно устанавливался между двумя дйствующими "параллельно" крыльями Таврическаго дворца и сводился к частным разговорам и офиціальной информаціи. Никаких конкретных данных, свидтельствующих о том, что члены думскаго комитета были боле или мене освдомлены о теченіях, намчавшихся в Совт, мы не имем. Скоре приходится предположить, что дятели Комитета не имли представленія о том, что при обсужденіи программнаго вопроса в совтских кругах была выдвинута нкоторой группой идея коалиціоннаго правительства. По собственной иниціатив люди "прогрессивнаго блока" такой идеи выдвинуть не могли, ибо они по своей психологіи туго осваивались с тм новым, что вносила революція — органически "еще не понимали" — как записывает Гиппіус —, что им суждено дйствовать во "время" и в "стихіи революціи", Неврный учет происходивших событій искривлял историческую линію — быть может, единственно правильную в то время. В ночь, когда дв руководящія в революціи общественныя группы вырабатывали соглашеніе, никто не поднял вопроса о необходимости попытаться договориться по существу программы, которая должна быть осуществлена в ближайшее время. Извстная договоренность, конечно, требовала и другого состава правительства. "Радикальная" программа, которая была выработана, являлась только вншней оболочкой — как бы преддверіем к свободной дискуссіи очередных соціально-политических проблем. В дйствительности получался гнилой компромисс, ибо за флагом оставались вс вопросы, которые неизбжно должны были выдвинуться уже на другой день.

Возможен ли был договор по существу при вншне діаметрально противоположных точках зрнія? Не должен ли был трезвый ум во имя необходимая компромисса заране отвергнуть утопіи? Как ни субъективен будет отвт на вопрос, который может носить лишь предположительный характер, подождем с этим отвтом до тх пор, пока перед нами не пройдет фильмовая лента фактов, завершивших собой событія ршающей ночи. В них, быть может, найдем мы прямое указаніе на то, что в тогдашней обстановк не было презумпціи, предуказывающей невозможность фактическаго соглашенія. Можно констатировать один несомннный факт: вопрос, который представлялся кардинальным для хода революціи, не был в центр вниманія современников. Объяснить это странное явленіе макіавелистической тактикой, которую примняли об договаривающаяся стороны, желая как бы сознательно обмануть друг друга — так вытекает из повствованія мемуаристов — едва ли возможно... Наложили свой отпечаток на переговоры ненормальный условія, в которых они происходили... Никто не оказался подготовленным к революціи — во всяком случа в тх формах, в которых она произошла. Вс вопросы пришлось таким образом разршать ex abrupto в обстановк чрезвычайной умственной и физической переутомленности, когда лишь "нсколько человк", по выраженію Шульгина "в этом ужасном сумбур думали об основных линіях". Но и эти "нсколько человк" отнюдь не могли спокойно проанализировать то, что происходило, и больше плыли по теченію. Вдуматься в событія им было нкогда. Вдь с перваго дня революціи общественных дятелей охватил какой-то по истин психоз говоренія: "только лнивый не говорил тогда перед Думой" (Карабчевскій). Автор одного из первых историко-психологических очерков русской революціи, озаглавленнаго "Русскій опыт", Рысс писал, что будущій историк первый фазис революціи будет принужден назвать "періодом рчей". Керенскій вспоминает, какое величайшее удовлетвореніе доставляла ему возможность произносить слова о свобод освобождающемуся народу. Вроятно, не один Керенскій — оратор по призванію и профессіи — испытывал такое ощущеніе потребности высказаться[48]. И только впослдствіи начинало казаться, что длали они это поневол, чтобы "потоком красивых слов погасить огонь возбужденія или наоборот пожаром слов поднять возбужденіе". По выраженію американскаго наблюдателя инж. Рута, прибывшаго в Россію с желзнодорожной миссіей, Россія превратилась в націю из 180 милліонов ораторов. Этого психоза далеко не чужд был и тот, кто по общему признанію доминировал в рядах "цензовой общественности" и был вдохновителем политической линіи Временнаго Комитета. Сам Милюков охотно воспользовался антитезой біографа кн. Львова, противопоставившаго в революціи "чувство" Керенскаго "уму" Милюкова. Приходится, однако, признать, что синтетическій ум Милюкова не сыграл в ршающую ночь должной роли и не только потому, что Милюков, как записывала та же Гиппіус, органически не мог понять революціи.

Отрицательные результаты недоговоренности сказались очень скоро. В ближайшіе же дни неопредленность в вопрос об юридическом завершеніи революціи, о формах временной правительственной власти и о метод дйствія согласившихся сторон создала трудное положеніе. Это роковым образом прежде всего сказалось на судьбах отрекшагося от престола монарха.

В предварительных ночных переговорах представители думскаго комитета отвергли непредршенческую формулу ршенія вопроса о государственной власти, предложенную делегатами Совта,— отвергли потому, что Врем. Ком., по словам Милюкова, уж предпринимал мры к замн Николая II Михаилом. К сожалнію, Милюков сам не разсказал, какіе были сдланы в этом отношеніи конкретные шаги, и потому остается неизвстным, что именно имл в виду здсь историк-мемуарист. Представители революціонной демократіи, как пытаются утверждать мемуаристы и историки лваго сектора нашей общественности, вообще не интересовались в это время Царем и династіей, "не придавал всей этой политической возн никакого значенія" (Чернов). До такой степени все "само собой разумлось", вплоть до "низложенія Николая II", что в "эти дни, — вспоминает Суханов, — никто из нас не заботился о практическом и формальном осуществленіи этого "акта": никакія усилія, никакая дипломатія, никакія козни "праваго крыла" тут ничего не могли измнить ни на іоту".

В дйствительности такое отношеніе объяснялось в гораздо большей степени неопредленностью положенія, когда практически не исключалась возможность даже гораздо большаго компромисса, чм тот, который формально представителями демократіи намчался в часы ночных переговоров. В "записках" Суханова имется одно мемуарное отступленіе, как-будто врно передающее настроеніе нкоторых кругов демократіи: "я даже немного опасался, как бы вопрос о династіи не вытснил в порядк дня проблему власти, разршавшуюся совершенно независимо от судьбы Романовых. В этом послднем ни у кого не было сомнній. Романовых можно было возстановить, как династію, или использовать, как монархическій принцип, но их никак нельзя было уже принять за фактор созданія новых политических отношеній в стран". Современники передают (в частности, Зензинов), что сам Суханов в эти первые дни в интимных бесдах не проявлял большого политическаго ригоризма, считая кандидатуру в. кн. Михаила фактически вполн благопріятствующей для "дальнйшей борьбы демократіи", т. е. допуская, что отреченіе имп. Николая II может и не предршать собой еще "формы правленія" в ближайшем будущем. Составители "Хроники февральской революціи", сами непосредственно участвовавшіе в совтской работ того времени, формулировали вопрос так: "поглощенный непосредственной организаціонной работой в город, он (т. е. Исп. Ком.) как-то не интересовался вопросом о форм власти, о Цар, династіи. Предполагалось, что вопросы этого рода входят, естественно, в компетенцію Врем. Комитета". Позднйшія утвержденія (их можно найти у Чернова и др.), что "цензовая демократія" скрывала от "совтской демократіи" свои переговоры со старой властью, надо считать ни на чем не основанными... Косвенныя данныя указывают на то, что дятели Исп. Ком. были в достаточной мр освдомлены о "закулисных переговорах". Это не длалось офиціально, как и всё в т дни... И, быть может, разговоры в "частном порядк", как выражается большевицкій историк Шляпников, являвшіеся суррогатом открытой и опредленной постановки вопроса, надо признать одной из роковых черт тактики первых дней революціи.