Чтение онлайн

Отражение Марининой в «зеркале» отечественного иронического детектива убеждает, что писательница уверенно задает определенную систему координат в рамках этого жанра. В то же время последние произведения автора свидетельствуют о стремлении выйти за жанровые рамки детектива. Психологический роман, бытовой, семейная сага, роман с элементами мистики («Тот, кто знает», «Незапертая дверь», «Фантом памяти») – вот то поле, где Маринина осуществляет свои жанровые эксперименты, не получая, однако, заметной поддержки широкого читателя.

Не случайно в этот период писательница говорит в интервью: «Каждую свою вещь я пишу не для того, чтобы рассказать о невероятно хитроумном преступлении и не о том, как ловко и виртуозно сыщики его раскрывают. Все это – материал, основа. А книга – это попытка решить этическую задачу, психологический конфликт или осмыслить драматическую, на мой взгляд, судьбу». Важно то, что творчество А. Марининой, открывающее новую линию в развитии женского детектива, в то же время органично вписывается в предшествующий литературный контекст. Попытка автора перейти в иное социокультурное поле меняет и круг потенциальных читателей, и уровень читательских претензий к произведению.

Согласны ли вы с точкой зрения современного критика?

Дайте свое объяснение увлечению российского читателя детективными романами? «Наша классическая литература, в отличие от английской, не знала своего детектива. Полицейские романы в духе французов были, но герои типа патера Брауна или Огюста Дюпена российской традиции не свойственны. Русский писатель от Радищева до Солженицына прославлял свободу, призывал милость к падшим, был и священником, и адвокатом, и политическим деятелем. А преступника не надо было искать: им были государство, социальный уклад, господствующая идеология. Литература не была беллетристикой. Занимательность считалась знаком низкопробности и врагами господствующего режима, и его защитниками. Отделение литературы от политики, произошедшее на наших глазах, выбросило на книжный рынок тысячи наименований детективов, триллеров, исторических романов – сначала переводных, потом и русских. Но все эти Слепые, Бешеные, капитаны Ларины, Журналисты и Адвокаты, русские Перри Мейсоны, Арчи Гудвины и Майклы Хаммеры не могли по-настоящему увлечь читателя, воспитанного как-никак в традиции серьезной литературы. Российский детектив читали, слегка стесняясь самих себя. Маринина или Семенов – это все же не Сименон и даже не братья Вайнеры. Время требовало местного Грэма Грина, Умберто Эко, Ле Карре на худой конец» (Лурье Л. «Борис Акунин как учитель истории» // Эксперт Северо-Запад. 2000. № 8).

На примере любого известного вам современного детектива прокомментируйте слова Б. Руденко: «Детектив – это ведь не только разгадка преступления, Но и любой тайны. В том числе – тайны человеческих отношений. Это игра ума».

Объясните причину успеха А. Марининой? В чем вы видите особенность ее детектива?

На примере любого романа А. Марининой прокомментируйте, пожалуйста, слова критиков:

«Жаждущих припасть к книгам Марининой объединили:

1) возможность отдыха от своей непростой жизни; 2) легкоусваиваемый литературный сюжет с загадкой, еще более отвлекающей от «чернушной» реальности; 3) доступный, понятный язык с минимумом словаря, с почти казенным, бюрократически внятным синтаксисом; 4) «знакомые» характеры и обстоятельства, изображенные в книге; 5) человеческая вменяемость, сила и «слабость» следователя Каменской, способность читателя(-ницы) к сопереживанию и «примериванию» Каменской на себя, идентификация с героиней; 6) стабильная серийность, альтернативная нестабильности окружающей действительности» (Иванова Н. Почему Россия выбрала Путина: Александра Маринина в контексте современной не только литературной ситуации // Знамя. 2002. № 2).

«Маринина – мастер стандартных конструкций. И пожалуй, не только в жанровой области, но и в области психоидеологии. Ее чистый, наивный, но притом чутко реагирующий на общепринятые модели миропредставления жанр в исключительно доступном виде доносит до нас то, о чем иначе, не всегда столь просто и ясно, говорится в более изощренной прозе. И стандарт, стало быть, таков: коммерция, оказывается, неизбежно сопряжена с преступлением. Предпринимательская активность и мораль несовместимы. Заслон этому могут поставить только честные, свободные от материальной корысти работники милиции, вычищающие общество от всей этой социальной дряни» (Ермолин Е Между ворчанием и бунтом (Буржуазность как предмет русской словесности в конце XX века) // Вопросы литературы. 2001. № 4).

Почему и как главная героиня детективов А. Марининой Настя Каменская разрушает гендерные стереотипы?

Как вы можете объяснить, что книги А. Марининой стали чуть ли не равноправными героями женского иронического детектива?

Чем современный детектив отличается от классического? Подтвердите вашу точку зрения примерами.

Прокомментируйте слова критика Н. Ивановой: «Бум российских сериалов, идущих в прайм-тайм, – это и есть игра: на дефолте литературы, используя литературную власть сюжета. Раньше, как известно из пьесы Горького “На дне”, спасались чтением мелодраматических романов – сейчас и Донцова с К нужны более всего для проезда в транспорте, это ангел метро и электрички, который переносит убаюканную детективом душу от места службы к месту проживания – с нарисованным очагом внутри, как описано в бессмертных “Приключениях Буратно”»(Иванова Н. Литературный дефолт // Знамя. 2004. № 10).

Обыденная жизнь стала привлекать внимание исследователей в конце 1960-х – начале 1970-х it., когда возникло новое направление в социологии: социология повседневности (everyday-life sociology), опиравшееся на этнометодологию и феноменологию. К концу XX в. социология повседневности, занимавшаяся комплексным исследованием повседневности разных социальных слоев, эмоциональных реакций на различные события действительности, стала одним из наиболее влиятельных течений в гуманитарных науках.

Главное отличие между традиционными исследованиями быта этнографами и изучением повседневности историками, социологами, филологами лежит в понимании значимости событийного, подвижного, изменчивого времени, случайных явлений, влияющих на частную жизнь и изменяющих ее. Именно в тривиальной обычности, с предельной точностью зафиксированной в том числе и в массовой литературе, ученые обнаруживают константы «духа времени».

Повседневность является «социальной материей» общества, в которой сходятся силовые линии различные социальных институтов и процессов.

В последнее время филология активно обращается к поэтике «низкого и повседневного» [Химик, 2000; Богданов, 2001; Бойм, 2002] [57] . Археология повседневности изучает пограничные зоны между бытовым и идеологическим, повседневным и эстетическим. Именно с этими пересечениями границ связана цепочка понятий, через которые выражается отношение к повседневному.

К. Богданов в монографии «Повседневность и мифология», выдвигая концепцию о «мифологизирующей силе повседневности», подчеркивает, что «помимо авторских, харизматических индивидуализированных объектов материальной и вербальной культуры, социальная повседневность демонстрирует актуальность в культурном обиходе современника вещей и явлений, идеологическое функционирование которых в большей или меньшей степени безразлично к их «авторскому» происхождению. Это ценности не индивидуализирующего, а коллективизирующего свойства: они принадлежат всем и вместе с тем – никому в отдельности» [Богданов, 2001: 8].

Маркеры повседневности, приметы быта становятся значимыми элементами поэтики массовой литературы. Еще Г. Винокур отмечал, что «поэтика имеет своим предметом вовсе не только так называемое «поэтическое произведение», <…> а поэтические моменты, которые могут встретиться не только в книжке стихов, а решительно повсюду, даже в обыденной речи, будучи перемешаны с явлениями иного порядка» [Винокур, 1990:171].

Массовая литература подчеркнуто социальна и жизнеподобна, злободневность уживается с неправдоподобностью сюжета. Практически создаваемые в режиме «прямого эфира» реалии сегодняшнего дня сочетаются с явной сказочностью героя. С. Бойм в монографии «Общие места: мифология повседневной жизни» исходит из того, что «повседневный опыт общества можно описать посредством коротких повествований, историй, анекдотов, «мифов повседневной жизни», через которые люди осмысляют свое существование» [Бойм, 2002: 21].

Однако можно утверждать, что понятие повседневности, тесно связанное с национальными традициями, в полной мере обнаруживается и в текстах массовой литературы. «Исследование повседневности заставляет увидеть длинные промежутки истории, разобраться в мелочах жизни, в негероическом повседневном выживании» [Бойм, 2002: 11].

Разнообразие массовой культуры – это разнообразие социального воображения. Читатель массовой литературы становится «воображателем» или «мечтателем», пассивным потребителем и наблюдателем, которому доверено переживать страсти других людей.