Чтение онлайн

— Она сказала, что он погиб, когда вы были совсем маленькими, — добавляет она, наконец делая шаг ближе.

Уставившись в стакан, я облизываю губы; аромат бурбона уже вяжет язык, а в голове всплывает лицо Джуда.

— Раньше одно лишь упоминание о нем вызывало вспышки памяти. Тот ужасный звук его криков сквозь грохот волн. Взгляд, полный страха, когда он тянул ко мне руки, а море уносило его прочь. Всё заканчивалось провалом в памяти. Даже не знаю, на сколько. — я наконец делаю глоток, позволяя обжигающей жидкости скользнуть по горлу. — Если бы не фотографии, оставшиеся с детства, я бы и сам сомневался, существовал ли он на самом деле.

— Почему ты так говоришь?

Тихий смешок вырывается у меня, пока я взбалтываю напиток.

— Не думаю, что ты захочешь спускаться в эту кроличью нору, Иса. Там темно, и у неё нет дна.

— А ты попробуй. — решимость в её глазах почему-то кажется чертовски притягательной. Почти бесстрашной.

— Хорошо. Соланж была… недугом иного рода. В отличие от Джуда, она никогда не существовала в реальности. И всё же она научила меня вещам, которые по сей день для меня вполне реальны. — я наблюдаю за её реакцией, ожидая привычного проблеска недоверия.

Вместо этого в её пристальном взгляде читается любопытство. Чертово любопытство.

— Каким вещам?

Забудьте о том, что я только что признался, будто выдумал воображаемую женщину, которая меня чему-то учила, — ей подавай подробности.

— Пониманию той грани, что отделяет жизнь от смерти.

— Причине, по которой ты ищешь адреналиновый кайф. — это не вопрос с её стороны, а скорее моё невысказанное признание.

— Да. Она научила меня играм с удушением и ножам.

Если бы я мог сейчас вскрыть её черепную коробку, я бы наверняка услышал там вой сирены, велящий ей бежать.

— Ты всё еще видишь её? Эту Соланж?

— Только когда у меня в голове полный бардак.

Она отводит взгляд, продолжая нервно теребить одежду.

— Я довела тебя до этого состояния. Когда спросила о твоем сыне.

Я не отвечаю.

— Вот почему я предупреждал тебя: держись подальше. Добро пожаловать в моё безумие.

— Твоя мать сказала, что пыталась тебе помочь.

С коротким смешком я опрокидываю стакан, делая очередной глоток — внезапно захотелось поскорее захмелеть.

— Да, пыталась. Запихнув меня в место, где собирались лечить мои «сексуальные девиации». Единственное, что им удалось вылечить — это моё желание жить.

Нахмурившись, она качает головой и скрещивает руки на груди.

— Мне плевать. Плевать, что у тебя галлюцинации. Плевать, что тебе нравятся ножи и всё остальное, что они считали сумасшествием. Для меня всё это не имеет значения.

Что, черт возьми, не так с этой девчонкой?

— При всей моей признательности за твою поддержку — это сама Вселенная велит тебе уходить. — я допиваю спиртное и ставлю стакан на стол. — Прислушайся к предупреждению.

Она делает порыв ко мне, но останавливается.

— Плевать я хотела на то, что думает Вселенная или кто-то еще. Я сама принимаю решения.

Её упорство — это нечто. Если бы я не был так подавлен унижением из-за того, что она стала свидетельницей моего «эпизода», я бы взял её прямо на этом столе.

— Уходи. Позже ты будешь благодарна, что я избавил тебя от душевной боли.

— От какой боли?

— От осознания того, что я тот эгоистичный ублюдок, который сначала трахнет тебя, а потом столкнет в пропасть. — я не хочу этого делать, но эта девчонка упряма до невозможности. Правда в том, что у меня не хватит духу смотреть, как она ломается, когда поймет, что Блэкторны не созданы для нежных слов и любви. Мы уничтожаем и наслаждаемся руинами. Моя мать отличный пример. Отец мог бы бросить её, но этот садист получал кайф, наблюдая за её медленным угасанием. Смысл всего этого «Schadenfreude» в том, чтобы доказать: такая степень ублюдочности заложена в генах. Очевидно, что меня не обделили, так зачем мне подвергать этому Изу? Девчонку, у которой вся жизнь впереди. С целой кучей разбитых сердец и «истинной любви».

— Значит, то, что было в саду…

— Было забавно.

— Забавно. — отсутствие юмора в её голосе выдает ярость и замешательство, которые наверняка клокочут у неё внутри.

Больше всего на свете мне хочется подхватить её на руки, став тем «рыцарем на белом коне», о котором она наверняка мечтала с детства, но ради чего? Чтобы она стала такой же несчастной, как моя мать? Как Амелия? Как птица в коробке без отверстий для воздуха.

Опустив взгляд, она качает головой.

— Я не понимаю тебя, Люциан. Хочу, но не понимаю.

— Ты не первая, и сомневаюсь, что последняя.

— Значит, ты… ты не хочешь иметь со мной ничего общего.

Это не могло быть дальше от истины, но я отвечаю очередной ложью.

— Я хочу сделать с тобой много чего, но, боюсь, это всё.

— А что, если бы меня это устроило?

Эта девчонка. Эта невыносимо красивая, экзотическая девчонка, из-за которой мой член готов сейчас разорвать ширинку.

— Я бы решил, что ты очень глупая девочка.

Сжав губы, она кивает.

— Что ж… ты не первый, и сомневаюсь, что последний. — она наконец отступает к двери. — К твоему сведению? Если не считать случая с твоей матерью, это была лучшая ночь в моей жизни, — говорит она, разворачивается и идет к лифту.

Каждая мышца в моем теле напряжена; я прислушиваюсь к звукам её ухода. Дзинь лифта. Всхлипывания. Скрежет дверей. Мой шанс позволить ей ускользнуть.

Как только она уходит, я наливаю себе еще, рука дрожит от ярости.

Это моё проклятие. Наследие, оставленное отцом — бездумный секс и страдание.

Я подношу стакан к губам, зубы скрипят, но в последний момент с силой бью им по столу, так что жидкость разлетается по дереву.

Зажмурившись, я отдаюсь видению в своей голове. Экстаз на лице Исы, её ноги, обхватившие моё тело, её стоны, отражающиеся от стен.

Мне нужно вытравить её из себя, выкинуть из головы. Каждая мысль прикована к этой девчонке, она душит моё сопротивление, умоляя хотя бы об одном вкусе. Об одном прикосновении.

Я хочу запретного. Я хочу того, что раздражает меня больше всего на свете. Того, чего я не должен хотеть.

Ису.

ГЛАВА 40

Исадора

Легкая щекотка, спускающаяся по ноге, вырывает меня из объятий сна; я мгновенно выхватываю нож из-под подушки и отбрасываю ноги назад. В кромешной тьме моей комнаты лезвие во что-то утыкается; я держу его наготове, другой рукой лихорадочно нащупывая лампу. Пальцы задевают цепочку, я резко дергаю её, и темнота вспыхивает светом.

Надо мной возвышается массивная фигура Люциана, похожая на черный шквал, готовый поглотить меня; он удерживает свой вес на вытянутых руках.