Чтение онлайн

– Мило. А при чём тут Манфред?

– Ну, как же? Тот тоже тяготился жизнью, был чужд людям и обладал высоким даром...

– Ненависти. Он ненавидел себя. А ваш приятель, верно, только и делал, что оплакивал себя любимого... Вы сказали, там фигурирует живая женщина... Бьюсь об заклад, что и не первой, и на последней странице ваш герой обращается к матери.

– Так и есть. Вы очень проницательны...

– Не жалуюсь. Теперь перейдём к десерту: как это ваше поклонение очутилось в прошлом?

– Давешним вечером мне стало как-то особенно печально, и я решил подобно Манфреду отправиться в горы...

– Манфред был там утром.

– Разве? Почему вы так считаете?

– Потому что он там видел орла, а не филина; слышал голоса стад, а не волчий вой...

– Действительно...

– Что же было с вами дальше?

Я поведал о своём безрассудном порыве к самоубийству, о крике младенца, вернувшем меня на путь праведный и в довершение сказал:

– Теперь я вижу, что подлинную ценность имеет лишь то, что служит живой жизни, ладу с живыми людьми, а... он... учил обратному.

– А по-моему, Манфред ходил на Юнгфрау не в поисках одиночества и гибели. Он хотел смотреть и слушать жизнь, размышлять о движениях бытия - полёте птицы и землетрясении. Он восстал на своё окостенение, стремился стать частью живого жестокого мира - хотя бы в качестве добычи хищника. Но миг, когда всё было готово для торжества зла, обернулся триумфом добра: на вершине оказался другой человек - простак, голодранец, вышедший в горы для убийства, он случайно заметил нашего безбашенного графа, поднялся к нему и спас его...

– Да, я хорошо всё это помню.

– Какого же чёрта вам не хватает?

– В итоге его всё равно настигает смерть.

– А вы думаете, вас сделал бессмертным ваш пастушонок?

– Нет, но я уверен, что проведу остаток моих дней не в пустом пессимизме и мизантропии.

– А как же судьба?

– Судьба непостижима.

– Вовсе нет. Её очень легко понять.

Я скептически пожал плечами, если не сказать "поёжился". Альбин совсем приникла щекой к раме и проговорила, косясь то на изображенье, то на меня:

– Если вы росли без отцовской заботы, а мать была с вами жестока, то это прекрасное бледное лицо будет вашей судьбой.

Меня словно прострелило, в суеверном ужасе я соскочил с кровати, пол подо мной качнулся. Вынужденный схватиться за изголовье кровати, я вскричал:

– Откуда вы можете знать обо мне!?...

Сивилла повела головой в сторону, и на мгновенье её лицо повторило наклоном портрет, а он, казалось, повторил её тонкую улыбку сфинкса.

– Это называется парадигма. Не пугайтесь так. Ну, хорошо, я скрою от вас лик вашей совести, - зловещая байронистка накинула на свою икону полотенце - в доме покойника так завешивают зеркала, - Ложитесь и укройтесь с головой.

– Скажите же, кто вы!?
– прошептал я, забираясь под одеяло; меня всего трясло. Альбин задула лампу и молвила в темноте.

– Мне нечего сказать. Если бы у меня была собака, я назвал бы себя человеком моей собаки, но у меня её нет.

– И людей - родных - у вас тоже нет?

– Всё, что у меня есть, перед вами.

– Ну, а ваш воспитатель? Вы говорили, он был странный человек. Расскажите о нём.

– Он был моим отцом.

– ... Это он привил вам любовь к поэзии Байрона?

– Он не любил ни поэзии, ни Байрона.

– И вы из духа протеста?...

– Хватит этих глупых вопросов! Почти рассвело. Я хочу спать.

Я закусил губу от обиды и закрыл глаза.

IV

Снежные вершины сверкали алмазно-жемчужным венцом на челе матери-земли, когда я пробудился, тихо встал, прошёлся по комнате, встал у окна, открыл его и долго с наслаждением вдыхал звенящий воздух. Ощутив голод, я доел пряники, слизал сливки с абсента и собрался было идти вниз, как заметил на столе потрёпанную книгу, заложенную хрустальными чётками. Любознательность и страсть к чтению двигали мной, когда я раскрыл её страницы, исписанные от руки. Владелица спала. Я осторожно присел так, чтоб в любой момент видеть Альбин, и прочёл следующее:

"Это тот же Лондон, Лондон в его самых корыстных, пьяных и развратных сновидениях. Завершающей сходство чертой стал наплыв англичан, для которых главной достопримечательностью Венеции оказалась моя светлость. Несчастный Манфред отправился на покой из гондолы, в которой качалось ещё шестеро выплывцев с Альбиона. Видит Бог, в таком положении и весёлая кухарка нашла бы смерть нестрашной. Мне казалось, что я сижу майской ночью у пруда, оглушительно кряхтящего сотнями лягушек. Соловья изображал из себя наш лодочник, то и дело прерывающий трель приветственными криками друзьям-товарищам, ответами на их вопросы, требованиями посторониться. Собачья голова скулила у меня левой мышкой. "Не ной, - сказал я, - Мракус. Я делаю всё, что могу. Вот только что одним человеком тут стало меньше".

Поминки справили в тот же вечер. Из тридцати трёх гостей восемнадцать нашли, что я закосил под "Фауста". Остальные, не читавшие "Фауста", ничего не нашли. Х. притворился спящим.........

Нужно было сделать это сразу же после Женевы. Но тогда я несколько устал от гор. Теперь самое время к ним вернуться. Пусть сначала они попробуют мне сказать, что я нечестный сочинитель, а потом я спрошу об этом у ваймарского оракула.

<