Чтение онлайн

Джозеф, только войдя, тут же занялся брошенным платьем: вдел в него деревянные плечики на крючке и повесил на гардину сушиться; рубашку аккуратно сложил, всё время бормоча при этом упрёки ленивой негритянке, беззаботно сидящей на краю сундука в пунцовом и раззолоченном туалете приволжской купеческой дочери, в высоком круглом кокошнике, из-под которого на покатый чёрный лоб свисала длинная жемчужная сетка. Это было чудно и красиво. Девочка-дикарка стала похожа на древнего идола, усыпанного драгоценностями, и до бухтения слуги ей не было никакого дела.

– Вам нравится, сударыня, здесь?
– спросил я, тщетно стараясь говорить непринуждённо.

Леди отложила зеркало, приняла грациозную светскую позу и ответила с улыбкой:

– Да, благодарю вас.

Признаться, такого отзыва я менее всего ждал - настолько я привык к тому, что все вокруг беснуются.

– Здесь всё стилизовано под русский обиход, - радостно продолжил я, - Хозяин устроил меня в эту комнату, узнав, что я из России.

– Да, предупредительно. Он, видимо, любезный человек.

– Я не успел с ним коротко познакомиться.

– То есть близко?

– Да-да. Извините, у меня не очень хороший английский.

– Ну, что вы! Вы отлично изъясняетесь...

– Спасибо. ... А что означает эта литера на вашей груди?

Стало тихо, только листья трепетали за окном, и гром рычал, как тигр. За спиной своей леди Джозеф беззвучно хлопнул пятернёй по зажмуренным глазам, а госпожа его вскочила,... снова села, стиснула в кулаке подол и наконец промолвила:

– В Америке принуждают носить такие нашивки неверных жён...

Меня охватили мучительный стыд за свой вопрос и жалость к этой гордой женщине, обречённой на позор, от которого она бежала через океан, но видимо в самой её душе поселилось неизбывное раскаяние, заставляющее несчастную и на чужбине носить знак своего преступления. Увы! Талантливая личность никогда не может жить в рамках каких-либо традиций, и строжайшая наука - математика - не могла смирить безудержного сердца... Но кто был он? Почтенный наставник? Или молодой студент?... А что же муж? Неужто прогнал её!?...

– Я как бы выражаю этим протест против такого рода глупостей, - закончила собеседница, обрушив разом мои домыслы; я вздохнул - не знаю, облегчённо или же разочарованно - и произнёс:

– Это смело и великодушно с вашей стороны.

– Да ничего подобного! Мне давно пора вытравить из себя послушную дочку и жить своим умом!... Ах, бедная мама! Она была достойна своей репутации благоразумной женщины, пока... Впрочем, принимая в расчет её брачный выбор...

– С чем-чем, а уж с замужеством ваша матушка не прогадала, - вмешался Джозеф довольно дерзко, словно одёргивая хозяйку, чем заслужил её яростный приказ:

– Засуньте себе в рот подушку и катитесь за дверь, если до сих пор не научились по-человечески себя вести в нормальном обществе и не выкинули из головы всю эту ахинею!...

Но слуга, задетый за живое, не сдался и пустился в препирательства:

– Уж если в ком какая блажь и засела, так не во мне одном, миледи, если понимаете...

– В отличие от вас, добровольно напичкавшегося всякой чушью, я такой родилась, и моей вины тут нет!

– А всё ж не повод валить с больной головы на здоровую!

– Проплеслые прибаутки! Я за всю жизнь ещё не встретила ни одной здоровой головы! ни половины здоровой головы!...

– Тем более нечего,...
– уже мягче и вдруг просветлев лицом, повторил Джозеф.

– Нечего встревать в чужие разговоры!

– Извиняйте, мэм, - камердинер шутовато поклонился.

– О чём это мы?
– спросила меня вспыльчивая леди.

– О вашей матушке...

– Ну, да. Брак, конечно, - вообще дикость, но нужно же среди этого культурного маразма питать в себе зерно рациональности и видеть вещи как они есть, а не тешиться скороспелыми мнениями и не плыть по течению! Если бы меня спросили, что свело этих двоих, я бы сказала: тот животный закон, что управляет продолжением рода папуасов, когда автоматически случаются самый завидный жених и самая выгодная невеста своей весны.

– А не будь того, не было бы сейчас и никакой вашей светлости,...
– заметил Джозеф.

– Вы опять со своими дуростями! Думаете, я рада своей жизни!?

– Знамо - нет, - кивнул слуга, - Но ведь без вас и Кембридж бы зарос быльём, и в тутошней Сорбонне вас на руках носют...

– А родная мать считает меня сумасшедшей!...

– Это она об вас заботится.

– Если б она заботилась обо мне, то не откровенничала бы со всякими мошенницами, которые потом распускают сплетни, делая таким образом литературную карьеру, а потом ещё донимают нас чем-то очень похожим на шантаж! Возвращаясь к вашему вопросу о моей красной букве, - пламенная лектриса глянула на меня, - Это одна из множества причуд одной свихнувшейся американки, считающей себя борицей за что-то там прогрессивное. Она ухитрилась вытянуть из моей матери некоторые неопубликованные факты её приватной жизни, то есть даже не её, а её венценосного супруга...

– Царство ему Небесное!
– внушительно вставил Джозеф.

– Аминь. Вскоре в печать выскочила книжица, позиционированная как попытка оправдать мою мать (как будто она в чём-то виновата!) через очернение отца (а то он был не чёрен!). Эта уродка с края света, эта пресвятая простота там же объявила себя лучшим и единственным другом несчастной оклеветанной вдовы, а потом втесалась в её жизнь, как заноза, и вот уже не первый год наша мудрая леди Анна пляшет под её дудку. Ну, пусть её - быть может, ей хотелось этого, но каково же мне? На первой неделе выхода в свет проклятой книжонки меня не пригласили на три раута, моего мужа осадили вопросами о моём характере, звучащими как соболезнования, а сам он такое отколол, что меня до сих пор коробит. Представьте: я сижу и проектирую электрическую машинку для вышивания - рассчитываю нужную силу тока, закладываю в план различные типы декоративных элементов, вдруг заходит этот субъект и говорит: "Дорогая, не пригласить ли нам к вам доктора?".