Майор, спеши меня любить
Шрифт:
Кивает. Стылой фигурой замирает. А потом …
– Бежать тебе надо. Они покоя не дадут, – голос уже тихий, но еще звенит наполненный острыми чувствами.
– Да не могу я бежать. У меня тут Миша.
До слез пробивает. До колик по всему организму. Я не могу без Громобоя. Хочу к нему назад!
– А что же твой Миша спал-то, пока ты мыкалась? – цедит зло.
– Все не так, – глотаю слезы. – Вы же ничего не знаете!
Рассказываю о пожаре. Уже ничего не скрываю. Увлекаясь рассказом, называю фамилии.
– Наверное, ищут меня с Федором. Юматов такой въедливый, я ему кажется сразу не понравилась, – говорю больше о Феде, Громобоя интуитивно стараюсь меньше цеплять, мало ли что.
Бородач вздрагивает всем телом.
– Что? Как ты сказала?
Удивленно поворачивается. И впервые со времени нашего странного знакомства проявляет живой интерес.
– Миша …
– Нет. Стой. Федя Юматов ты сказала?
– Вы его знаете? – почти подскакиваю от неожиданности.
– Встречались, – усмехается и замолкает. – Ты ешь давай.
Полная смятения, не знаю куда себя деть. Успокаивает лишь одно, что он вроде как знает Федора. Но это слабый аргумент, а козырей больше нет. Такие дела.
– Вы мне поможете?
– Помогу.
– А как вас зовут?
– Никак. Тебе это надо?
– Надо же к вам как-то обращаться.
– Тогда зови просто Абрек*.
– Вы же русский!
– Какая разница. Ешь и спать ложись. Завтра подумает, что с тобой делать.
– А вы?
– Ничего не бойся. Поняла? Меня не бойся. Слышишь меня, девочка.
– Слышу …
– Ты на мою дочку чем-то похожа, – льются первые нотки боли.
У меня сердце начинает ныть и плакать. Откладываю ложку, аппетит пропадает.
– А где она?
– Нет ее больше, тебе повезло убежать, а ей нет, – глухо роняет. – Спи иди.
*Абрек – человек, ушедший в горы (в нашем случае -лес), живущий вне власти и вне закона (одно из определений).
30. Прошлое не канет в бездну. Оно настигнет всегда.
– Тихо, Мих, – блокирует Федя руку с намертво зажатым оружием. – Тихо. Давай сюда. Слышишь, Мих?
Едва зубы разжимаю, штырит на полную. Я весь как ржавая пружина. Растаскивает на металлические крохи. Бородатый елозит под ногами, не слышу что лепечет. Тупой валенок. Несет религиозную ахинею. Вроде с виду как все, но все равно формирует четкое ощущение, будто со средневековья вылез.
Не думал реально, что такие экземпляры существуют. Мужику онучей и лаптей не хватает.
– Бог покарает. Покарает. Нельзя слуг обижать евонных.
Выносит в первых слов. Рубит с юродивой интонации.
Ах, ты ж падаль!
От досады перекашивает. Я не могу контролировать, как бы не хотел сейчас это делать. Перед глазами Янка стоит. Куда она «сбегла»? Когда? Ночью или днем? Тут пусто, как в белой пустыне. Где она была? В каком месте держали? Ей же страшно было наверняка! Голодная. Холодная. Она же девочка еще. Твари, блядь! Зверье лютое!
В бешенстве взмыкиваю ревом раненым. Заряжаю ботинком в бочину суке. Орет, как резанный. Хватаю за глотку, прямо в морду вещаю, как пророк.
– Я твой бог!
– Не ты! – талдычит. – Он спасет меня.
– Он далеко! – заряжаю еще раз. – Я близко! Что вы с ней сделали, бесы. Куда собирались везти?
– А-а-а!
– Куда? – хватаю за шкирку, трясу как ссаную тряпку. – Куда?!
– К богу нашему! А ты не он.
Дебила кусок.
Всекаю колобаху от души. Падает мордой в снег. Подвывает. Федя возится с нашей машиной, включает связь. На нас не обращает никакого внимания. Я же, проваливаясь в снегу, иду ко второму. Валяется на полу ржавой коробки. Держится за бок, стонет. Жалости нет. Одно лишь желание, вытрясти хоть какую информацию.
Не жалею. По полной проге допрашиваю. С юшкой и мордобоем. Оправдания себе не ищу, забываю, что сектанты ранены и вусмерть испуганы, мне срать. Она больше боялась. И за это я их рвать стану. Без сожаления.
– В лесу дева, – корчится мужик. – Негде больше прятатца (искажено слово, – прим.автора)
– Где в лесу?
– Не знаю.
– Я добавлю, – нажимаю на рану. – Где?
– Не знаю я! Мож померла уже. Морозы какие. И медведя здеся.
От предположения дрожь сотрясает.
Не дай вам тут … чтобы с ней хоть что-то. Мне впервые в жизни страшно до потери пульса. Я готов на что угодно, лишь бы все было хорошо. Она одна у меня. Наплевать, что не знаю Яну почти. Вынесло за короткое время. Кажется, что всю жизнь ждал хрупкую девочку. Ах, что ж так … Поубиваю сейчас нахуй тут всех!
– Где ваш Никодим?
Мужик замирает. Даже стонать перестает. Делает вид, что потерял сознание. Ха-х, блядь. Меня не прорезать. Таких видел-перевидел. Затрещина приводит в чувство через пять секунд. Чухается затылком о поверхность, орет. Ага, больно. Знаю! Но Яне больнее было.
– Нету.
– Где? – вытаскиваю еще один ствол и тычу в морду. – Разнесу полчерепа, мать родная не узнает. Ну!
Начинает заикаться. Лопочет, как трактор. Пытается махать руками. Отбиваю кисти, чтобы не дергался. Втыкаю пистолет в глазницу, жду.
– Кил о метров сто отсюдова будет. Ждет в поселке.
– Название?
– Светлый путь.
Слышу крик Феди. На секунду оборачиваюсь. Тот стоит ошарашенный и немного прихуевший. Без куртки, как и я. Тоже мороза не чувствует. Прижимает к уху наушник, в другой руке сигарета дотлевает. Он обрывисто спрашивает и подолгу слушает ответ.
Я напрягаюсь. Брат редко в таком состоянии бывает. Торкает нещадно, в грудачине холодец застывает от неизбежно приближающейся херни. На автомате сгребаю в кучу двоих, пристегиваю наручниками друг к другу.
Не отвожу взгляд от Феди. Пока приближаюсь, визуальный контакт не разбиваем. Я не вижу, куда наступаю, он с отвисшей во рту сигой. Даже от густого дыма не морщится.
– Да. Я понял. Понял. Ждем.
Отшвыривает наушники. Садится жопой прямо в снег. Веко мелко и быстро пульсирует. А у меня херачит заруба на мышце, биться почти перестает.