Чтение онлайн

Я слишком поздно понимаю, что этого не будет. Не тогда, когда в хореографической части София падает и не успевает меня поймать. Не тогда, когда вокруг в ужасе кричат. Не даже тогда, когда я слышу отчетливый громкий хруст.

Тьма принимает меня раньше, чем я чувствую боль.

Три. Пять. Семь. Восемь. Ритм моей жизни.

Бывшей жизни.

До тех пор, пока пятерка не стала роковой. Пять метров. Слишком высоко, чтобы невредимым оказаться на земле. Пусть и покрытой густой травой.

По большому счету я должна быть благодарна, что осталась жива. Проблема в том, что благодарности я не чувствую. Я больше не я. Во всяком случае, не такая, какой была до падения. Каждый в моем окружении невольно на это указывает. Если не словами, то жалостливыми взглядами. Даже не знаю, что хуже. Наверное, взгляды. Потому что люди стараются тщательно подбирать слова, а взгляды выдают неутешительную правду. Но я не готова быть сломленным человеком, которого они ожидают увидеть.

В буквальном смысле мне крупно повезло. В отличие от моей мамы. Двойной перелом второго шейного позвонка – не самый худший вариант, если умудрился сломать шею. Я жива, и у меня нет паралича. Так почему же люди ждут, что я буду ныть? Почему так трудно принять, что мне давно известно, как мне повезло?

Как хочется перевернуться на спину! В моей собственной кровати. Накрахмаленное постельное белье ощущается таким же чужеродным, как и мое тело. Наверное, дело в обезболивающих. От одних у меня кружится голова, другие глушат настолько, что я с трудом вспоминаю свое имя. Наверное, все станет лучше, когда я выйду из реабилитационного центра и вернусь в привычное окружение. Наверное. Но отец говорит, может, дом будет напоминать о том, что моя жизнь никогда не будет прежней. Столько «наверное» толпится в моей голове, но ни намека на ответ.

Вначале я думала остаться дома и заниматься физиотерапией с папой, но он, наверное, был прав, что мне будет лучше на расстоянии от Фейр-Хэвена. А также сеансы с психотерапевтом и утомительные групповые сеансы, целей которых, честно говоря, не понимаю. Наверное, я единственный человек, который не видит смысла совместного сидения в кругу. В любом случае выслушивание чужих историй до сих пор мне ничем не помогло. Я вежливо показываю, как я их понимаю. Их боль, их страх оказаться покинутым, их неуверенность в будущем. В свою очередь они делают то же самое по отношению ко мне. Лучше мне не становится, потому что все это никак не влияет на ситуацию. Напротив – вынужденное бездействие делает меня беспокойной и недовольной. Мне необходимо чем-то заниматься. Я чувствую себя диким зверем, пойманным и запертым в клетке зоопарка. Я обеспечена пропитанием и времяпрепровождением, но это не настоящая жизнь.

Часть меня отчаянно рвется на волю. Другая, наоборот, – не хочет возвращаться. Слишком много людей знают меня по Сент-Клэру. Слишком много тех, которые будут доставать меня сочувствующими взглядами. Чего я не выношу, так это жалости в мой адрес.

– Как дела? – спрашивает доктор Джонс, не глядя на меня.

А может, и смотрит, мне не видно, я рассматриваю из окна садик реабилитационного центра. Листья на деревьях уже ярко зеленеют и нашептывают о свободе, но у меня нет ни малейшего понятия, что меня ожидает – свобода или следующее заключение. Как только я выйду отсюда, папа втрое усилит контроль за мной.

– Я в порядке, – заверяю я, прежде чем тишина между нами станет оглушительной и плотной. Стандартный ответ на стандартный вопрос.

– Хм… – Доктор Джонс откладывает ручку.

Краем глаза вижу, как она складывает пальцы в замок.

– Для многих это просто пустая фраза.

– Да, но они даже не представляют, какие сильные здесь болеутоляющие, – парирую я как можно очаровательнее.

– Джули, – вздыхает она, с сожалением качая головой. – Тебе осталась неделя. Нам было бы легче, если бы ты была честной с нами и с собой.

– Я в порядке, – настаиваю я.

– По нашим записям, за последние недели у тебя не было ни одного посещения.

– Потому что я так пожелала.

Сейчас каникулы, и Бо был бы в Анн-Эрбор через час, если я его попрошу. Мне стоило больших усилий удержать его от посещения, да еще и с Хэйли. Не хочу, чтобы они меня видели в таком виде: в инвалидной коляске, с ортопедическими шинами на ногах и шее. Как назло, мой мобильник разбился еще в больнице. На новый нет денег, как и на новый айпад. Тот, которым я сейчас пользуюсь, еще из каменного века. На разговоры с Бо его хватает, но он не поддерживает современные приложения. Впрочем, меня устраивает – избавляет от назойливых вопросов девочек из моей команды. Вернее, бывшей команды. Да, я жива, но чирлидинг умер для меня в тот роковой день.

Доктор Джонс делает заметку в моей истории болезни, явно не позитивную.

– Я не вижу, чем мне поможет этот разговор. Фразу «сломанная нога, сломанная шея» я понимаю буквально. Мой отец – физиотерапевт. Всю свою жизнь я слышу истории о спортивных травмах. И даже без его объяснений я знаю, что мне придется провести год с винтами в шее и бедре. И что глава под названием «Чирлидинг» для меня закончена. Но я жива. Не знаю, почему каждый ждет, что я буду рыдать в постели. Я потеряла маму. Мне знакомо состояние, когда теряешь что-то ценное. Я просто хочу…

– Хочешь поговорить о маме? – Ее тон почти выводит меня из себя.

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. – Если хотите помочь, можете принести мне запись первенства по чирлидингу?

– Почему это для тебя так важно? На что ты надеешься?

Хороший вопрос. В этом году я пропустила национальное первенство, как и мой двадцатый день рождения. Я даже по телевизору не могла посмотреть трансляцию, потому что в больнице не было нужного канала. Ежедневно, в течение многих недель, я так усиленно готовилась, и мне нужно посмотреть первенство хотя бы для того, чтобы поставить на этом точку. Чтобы осознать, что эта история закончилась навсегда. Что эта история закончилась для меня. Годы спорта, диет, тщательного контроля за кожей, зубами и волосами закончились. Я никогда не буду в команде чирлидинга НФЛ. И в никакой другой.

Осознать тем тяжелее, чем больше меня отгораживают от всего, связанного с падением. В моей памяти само падение всего лишь расплывчатое цветное пятно. Мы ставили пирамиду и потеряли опору. У меня не было времени испугаться. Миг свободного падения, треск, темнота и слепящий свет больничных ламп. Боль пришла позже. Но и она терпима, благодаря отцу и его знакомым спортивным врачам, которые знают толк в обезболивающих. Я в порядке. И даже если не так, потому что я иногда расстраиваюсь из-за того, что не могу выполнить простейших упражнений на терапии, я не позволю себе повесить нос. Да и не смогу из-за ортопедического воротника.

После каникул мне нужно вернуться в колледж. И что? Шоры на глаза нацепить? Чтобы не видеть ничего, напоминающего чирлидинг? Как вообще это будет выглядеть? Пусть моей основной деятельностью будет литература, но почти все друзья так или иначе связаны с чирлидингом.

Или бывшие друзья? Кто знает, захотят ли они со мной дружить. Как после смерти мамы, когда основная часть моих подруг решили отвернуться от меня. Потому что я не могла заставить себя улыбаться днями напролет.

Папа еще физиотерапевт и продолжит работать на стадионе. А, как известно, футбол и чирлидинг идут рука об руку.