Чтение онлайн

Эта резкая перемена настроения, эта крикливость были так неожиданны, что и шофер и девушка сначала не нашли, что ответить. Они стояли у машины растерянные, переминаясь с ноги на ногу. Наконец девушка сказала упавшим голосом:

— «Победа» у нас есть, товарищ Баев Только…

— Что только?

Опять вмешался шофер:

— «Победа» на капремонте!..

— На капремонте, на капремонте!.. Какое мне дело? А на этой я не поеду, так и знайте!

— Некрасиво все-таки получается, — сказал Фалькович, ни к кому не обращаясь. — Певец со всесоюзным именем — и вдруг ехать в каком-то «козлике»… — Он вздохнул. — Некрасиво… Но не беспокойтесь, Викентий Павлович, мы сейчас все устроим…

— Ничего не надо устраивать, Семен Семеныч, — сказал Баев, застегивая пальто на все пуговицы. — Не умеют встречать — поедем назад. Взгляните в расписание, когда будут обратные поезда.

Ни на кого не глядя, Фалькович полез в карман за расписанием. Шофер, почему-то чувствуя себя виноватым, поставил чемодан на землю и почесал за ухом. А девушка, сбитая с толку, совершенно подавленная раздражительностью и крикливостью артиста, сморщила нос, закусила губу. На глаза навернулись слезы.

— Прошу вас, без истерик, — грубовато сказал Баев. — Терпеть не могу этого. Может, вы тут и ни при чем… но рыданиями меня не возьмете…

— А вообще-то вы правы, — сказал вдруг шофер, скрипнув своей кожаной одеждой и повернувшись к Фальковичу. — Факт, некрасиво получается… Народ вас с концертом ждет третий день, а вы…

Баев посмотрел на шофера, ничего не сказал, обменялся взглядом с Фальковичем. После паузы бросил:

— А все вы, Семен Семеныч! Втравили меня в эту гастрольную поездочку. Именно поездочка! В Чите в гостинице нет номера с ванной, в Борзе на концерте была такая духота, что я вспотел, в этом скором поезде не смогли пообедать: нет ресторана… Ну, провинция!.. Как вам угодно, а я не привык работать в таких условиях. В Москву нужно, в Москву!..

И без всякого перехода заключил:

— А в колхоз придется ехать… раз народ ждет. Заодно и председателя посмотрим, скажем ему пару теплых слов…

Фалькович и Галина забрались на заднее сиденье, разделенные чемоданом, Баев сел рядом с шофером, и «газик», фыркнув, покатил по шоссе. Утро было тихое, теплое. Только что выпал дождь — августовский, еще не холодный. В воздухе бродили свежие запахи скошенного хлеба, полыни. По обочинам шоссе разметались забайкальские казачьи степи: поближе желтела стерня, подальше, на пологих сопках, желтела трава — там паслись отары. Впереди, у горизонта, гигантскими воротами вставала радуга. В эти ворота и спешил въехать «газик».

В машине царило натянутое молчание. Шофер крутил «баранку»; Баев, сняв шляпу, с развевающимися по ветру длинными волосами, скучающе посматривал по сторонам; Фалькович клевал носом; а девушка глядела прямо перед собой на белую, незнакомую с солнцем шею Баева. Ей была видна и лежащая на спинке сиденья рука артиста — тоже белая, холеная.

У Галины не проходило чувство обиды. Ей было горько не только потому, что концерт, которого уже давно ожидали в селе, едва не сорвался, не только оттого, что артист так грубо говорил с ней. Главное — было больно разочароваться… Дело в том, что Викентий Баев был любимым певцом Галины, она его почитала, как может почитать артиста девушка в семнадцать лет, — верно и фанатично. Когда ей доказывали, что настоящие певцы — это Лемешев или Козловский, а Баев — это так себе, эстрадный тенор, она могла всерьез разругаться, отстаивая своего любимца. Она ловила выступления Баева по радио, дома у нее накопился целый набор его пластинок.

Викентий Баев действительно редко пел арии из опер и был преимущественно эстрадным певцом, исполнявшим лирические песни. Это были песни о солдате, приехавшем на побывку в родную деревню, о невесте, ждущей милого, о клене, который преданно любил березку. Особенно хорошо он пел о пограничниках, о далеких заставах. Часто слова этих песен были поэтически невыразительными, порою просто слабыми, но чудесные мелодии и проникновенное исполнение Баева скрадывали это, и песни волновали сердце.

Викентия Баева Галина представляла себе молодым, красивым и, конечно, добрым, сердечным. С тревогой и трепетом ждала она встречи с артистом. По дороге на разъезд шофер Федя, затеяв разговор о приезжающем теноре, сказал, не выпуская папиросы изо рта:

— Голос у него взаправду приятный… А какой он из себя личностью?.. Я помню, к нам на фронт приезжала одна певица, известная, лауреат, фамилия только сейчас забылась. Так, поверишь, голос… ну, чисто девичий — серебряный колокольчик, а сама — старуха толстенная, в три обхвата…

— Что ж, по-твоему, — рассердилась девушка, — Баев должен быть лысым и толстым стариком? Скажешь тоже…

Баев оказался и молод и довольно интересен, но душевности и простоты у него не было. Сразу видно: избалован славой и известностью. Какой шум поднял из-за «газика»! Как ему не совестно…

Машина шла ходко, наматывая на шины километр за километром. Пейзаж постепенно менялся. Безлесные степи уступили место кустарнику и молодому березнячку, потом лес стал взрослее, гуще, появились сосны и лиственницы. Сопки сделались круче, каменистее, они подступали к самому шоссе, сдавливая его своими зелено-бурыми мшистыми боками. Населенные пункты не попадались, и окрестности были почти безлюдны. Лишь изредка в отдалении чернело зимовье или маячил всадник. Один раз предосеннее блеклое небо перечертил серебристый пассажирский самолет, летевший в Китай.

Ехали уже третий час, и, кроме шофера, все дремали. Шоссе просохло и слегка пылило вслед машине. Теперь оно извивалось, петляло беспрерывно. На одной из этих петель и произошла авария.

Проскочив поворот, шофер внезапно увидел впереди большой камень, сорвавшийся с сопки, но не успел вывернуть руль, и «газик» с силой стукнулся радиатором о гранитную глыбу. Раздался скрежет металла, звон разбитого стекла. В машине вскрикнули, застонали, выругались.

Ругался Баев. Он первым выбрался из остановившегося «газика», ощупывая и вытирая платком поцарапанную щеку:

— К черту! Еще водителем называется!.. Смотреть надо же!..

Следом вылезли с широко раскрытыми глазами и трясущейся челюстью Галина и Фалькович со сбитой на затылок шляпой, лицо бескровное, как его губы.

— Живы? — спросил Баев. — Отделались легким испугом и синяками?

Галина и Фалькович были не в состоянии говорить и только ошеломленно посматривали то на дымящийся покореженный мотор, то на серо-зернистый валун, лежавший на асфальте, то на жестикулирующего Баева.

— А что же виновник этого развлечения не вылезает? Скромничает, что ли? — Баев опять чертыхнулся, подошел к накренившейся машине и заглянул внутрь.

— Семен Семеныч! Девушка! — крикнул он через секунду громко и тревожно. — Идите сюда!

Когда Фалькович и Галина заглянули в машину, они увидели неподвижное тело шофера. Федя лежал на руле, шлем слетел с головы, лицо залито кровью.

— Боже мой! — в ужасе прошептал Фалькович. — Что случилось?

— Как видите, случилось несчастье, — сказал Баев и спрятал в карман платок. — Вот что, давайте вынесем его. Посмотрим, в чем дело…

Шофера осторожно уложили на выгоревшую жухлую траву возле канавы, Баев присел на корточки рядом. Он осмотрел лицо, ощупал тело, потрогал пульс: