Чтение онлайн

— Очевидно, сильный ушиб… И лицо порезано стеклом… Нужно привести его в себя, обмыть и забинтовать раны…

Галина смотрела на окровавленное лицо шофера и стояла, как в столбняке, — она с трудом разобрала обращенные к ней слова Баева:

— А вы сходите за водой. Здесь должен быть какой-нибудь ручей…

Она нашла в машине ведерко и, пошатываясь, побрела в распадок. Ныло ушибленное плечо, в голове теснились обрывки каких-то бессвязных мыслей. Когда она вернулась, Федя уже пришел в сознание и полулежал-полусидел, облокотясь на сложенное подушкой пальто Баева.

— Что ж вы так долго ходили? — сказал Баев Галине. — Вас только за смертью посылать…

Она, не отвечая, опустилась на траву. Баев сбросил пиджак, небрежно сказал девушке: «Прошу прощения», снял с себя шелковую голубую рубашку и остался в майке. С помощью Фальковича и Галины он обмыл шоферу лицо, с треском разорвав рубашку, перебинтовал порезы. Они были глубокими, сильно кровоточили: повязка сразу намокла от крови. Федя, постанывая, сказал:

— Хлещет, проклятущая…

Все уселись на земле возле шофера, и Баев, покусывая былинку, спросил:

— Однако что ж нам теперь делать?

Выяснилось, что авария произошла приблизительно на полпути между разъездом и селом. Впереди, километрах в двух, была животноводческая ферма колхоза; рассчитывать на попутные машины трудно, они здесь редки.

— Я вот что предлагаю, — сказал Баев. — Идти на ферму и оттуда позвонить в село, в колхоз. Чтоб нам выслали машину…

Фалькович деликатно кашлянул:

— Кгм… Пешком? Не лучше ли подождать попутную машину?

— Нет. Мы не можем терять ни минуты. Вы же видите: человек истекает кровью… — и Баев встал.

— Ну уж, истекаю, — подал слабый голос шофер.

Фалькович опять кашлянул:

— Кгм… Но, Викентий Павлович, ведь он же сам не в состоянии двигаться… И потом чемодан… Его же не потащишь…

— Чемодан тащить не надо. Оставим здесь. Никуда не денется. Придет машина из колхоза, заберет. Ну, а шофера придется тащить на себе. Я потащу…

Баев говорил отрывисто, повелительно.

Когда он подошел к шоферу, тот запротестовал:

— Да что вы, товарищ артист… Я ж вас перепачкаю кровью…

Баев крякнул и взвалил шофера себе на спину. Федя смущенно и жалобно улыбнулся:

— Как на фронте… Помню, одного товарища вот так же пришлось выносить…

— Сидите тихо. Обхватите мою шею…

Поддерживая ноги шофера руками, Баев зашагал по шоссе. Галина взяла его пальто и шляпу и вместе с Фальковичем пошла следом. По-прежнему ныло плечо и по-прежнему в голове мелькали обрывки бессвязных мыслей. Она смотрела на мерно шагающего артиста с раненым Федей на спине, механически переставляла ноги. Фалькович шел рядом, прихрамывая и астматически дыша.

Шофер показался Баеву сначала легким, но чем дальше, тем становился тяжелее. Шоссе то поднималось на сопку, то сбегало вниз, извиваясь, словно уж. Баев вспотел. Хотелось смахнуть щекотавшие лоб капельки пота, но руки были заняты, а просить шофера он не стал. Сердце билось резко, учащенно, ноги расслабленно дрожали. Пройдя метров пятьсот, Баев остановился, хрипло проговорил:

— Сделаем привал…

Когда он опять встал, Галина тронула его за руку:

— Разрешите мне… помочь вам нести…

И Фалькович сказал:

— Викентий Павлович, я тоже помогу…

— Нет, не надо. Мне не тяжело… Будем делать привалы…

А шофер молчал: он вновь потерял сознание.

…Мокрые от пота, запыленные, изнемогающие от жажды, они добрались до фермы, когда солнце уже склонялось к закату. Заведующий фермой — сухой старичок с одним глазом, в сатиновой косоворотке, подпоясанной тоненьким кавказским ремешком, увидев их, вскочил со стула и с тех пор не садился. Он бегал вокруг них, сокрушенно щелкая языком, приговаривая: «Ай-я-яй…» Старичок суетился и вроде бы ничего не делал, но в действительности он успел позвонить по телефону в правление колхоза, вызвал фельдшера, распорядился насчет воды и молока с хлебом, отвел комнаты для отдыха.

Комнатушка, где Баев и Фалькович прилегли отдохнуть, была темная, низенькая, с единственным оконцем, выходившим прямо в поле. Фалькович куда-то вышел, и Баев, полулежа на кровати, почему-то почувствовал себя одиноким. В дверь постучали.

— Да, да, — сказал Баев, привстав.

Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошла Галина. Девушка была взволнована и порывалась что-то сказать. Баев указал на колченогий стул:

— Прошу… Чему обязан?

— Товарищ Баев, вы не взыщите, что зашла не вовремя… Я хочу сказать… Простите меня…

— Простить? — Баев пожал плечами. — За что?

— А вот за что… Я плохо о вас подумала… Я подумала: капризуля, белоручка…

— Капризуля? Белоручка? — Баев улыбнулся, но улыбка получилась через силу, кривая.

— Ну да… То есть нет… Я ошиблась и очень рада этому… То — сверху, а внутри у вас — настоящее, хорошее…

Баев некоторое время молчал, покачивая головой, глядя мимо девушки в окно, где золотилось жнивье, а дальше зеленел лес, а еще дальше синели отроги Хингана.

Он хотел ей сказать, что когда-то служил в армии, воевал на фронте. Четыре года, давшие закваску на всю жизнь…

Но он ничего не сказал и только улыбнулся. На этот раз улыбка была простой, сердечной, может быть, немного грустной.

Арсалан Жигжитов пасет свою отару в пади Ойно. Коренастый, в овчинной шубе с цветной оторочкой на груди и рукавах, в шапке-малахае и самодельных кожаных сапогах, он неподвижно сидит на низкорослой лошади монголке; скуластое лицо обтянуто темно-бурой кожей, концы редко встречающихся у бурят усиков, по-запорожски загнутые вниз, пожелтели от трубки, которая постоянно торчит у Жигжитова во рту; узкие, косого разреза, глаза наблюдают за отарой.

Овец много, штук семьсот. Желтовато-серые, сливающиеся с майской степью, они бредут по склону сопки и, низко наклоняя морды, едят траву. Это племенные, тонкорунные овцы. Жигжитов смотрит на них и вспоминает, что недавно, года три назад, в отаре были только грубошерстные овцы. Председатель колхоза Бадма Цыренов сказал ему: скоро тонкорунные овцы будут во всех отарах колхоза, во всей Аге и, может, во всем Забайкалье. Так Бадме говорили большие люди, которые приезжали из Москвы…

Жигжитов неразговорчив, но зато очень любит вспоминать и размышлять. А что чабану вдали от людей делать, как не думать? Многие чабаны свои мысли вкладывают в тут же сочиняемые песни, протяжные, тягучие и бесконечные, как агинская степь. Но Жигжитов не поет: думать надо молча.