Чтение онлайн

Чабаном быть трудно. Все время кочуешь, день и ночь, в любую погоду в степи, с отарой. То гроза, то волки нападут, то выпадет глубокий снег, и овцы не могут копытами достать из-под него корм, то шурган. Шурган, однако, самое худое: ветер несет снег, камни, срывает юрту, гонит отару, а ты, обмороженный и голодный, несколько суток подряд едешь за овцами, пока не загонишь их в распадок, где потише, или пока не кончится шурган. Много овец гибнет во время шургана, а бывает — и люди…

С десяток ярок — молодых неягнившихся овец — откалываются от отары. Жигжитов трогает плеткой коня и едет к ним; не вынимая трубки, гортанно кричит:

— Холой, холой! [1]

Ярки вскидывают головы и трусят к отаре. Жигжитов останавливает лошадь, неторопливо, с достоинством поворачиваясь, оглядывает небо и ближние сопки, прислушивается, как шелестит под ветром трава, даже не шелестит, а свистит. Ветер в степи никогда не прекращается. Ночью он едва заметен; днем иногда потише, и тогда трава высвистывает низко и грубовато: «ш-ш-ш», иногда посильнее, и тогда свист травы высокий и нежный: «с-с-с». С удовольствием ощущая на лице прохладный ветерок, Жигжитов продолжает размышлять.

Трудно, а все-таки хорошо быть чабаном. Ему, Арсалану Жигжитову, и представить нельзя, где бы еще он мог работать, кроме как здесь, в степи с отарой. Сорок лет прошло с того дня, когда он увидел эти сопки и это небо: мать родила его прямо в степи. Из этих сорока лет тридцать он пасет овец. И будет пасти, пока жив. И отец у него был чабаном, и дед был чабаном. Сын тоже пойдет в чабаны, обязательно пойдет. Куда же ему еще? А Хандама не понимает этого, спорит. Упрямая женщина, заладила: «Наш Намжил должен быть агрономом или учителем. Вот Бато Жалсараев выучился на агронома. Удомбра, дочь старика Чимитдоржиева, теперь артистка, в театре поет. А Дамба Далаев паровозы в Улан-Удэ строит, инженер он. Наш Намжил кончит школу — поедет в институт!» Глупая женщина, хоть и жена. Все заделываются учителями и инженерами, а кому же овец пасти? Как Хандама не понимает, ведь сама-то чабан. И кто сказал, что петь в театре важнее, чем кочевать с отарой?

Жигжитов передвигает трубку из одного угла рта в другой — это значит, что он недоволен, — и, вполоборота повернув голову, смотрит на соседнюю сопку, где чуть-чуть дымит юрта. Вспомнив, что сейчас в юрте не только жена, но и сын, Жигжитов скупо улыбается.

Намжил приехал вчера перед самым закатом — с попутной машиной. Придерживая чемоданчик, он выпрыгнул из кузова, и полуторка, утробно урча, покатила. Намжил поправил на голове ушанку и, размахивая свободной рукой, зашагал к юрте по выбитой овечьими копытами тропе. До юрты было около километра; пока Намжил шел, огромное алое солнце село, из падей поползли сумерки. Недалеко от стойбища навстречу мальчику бросилась, негромко рыча, лохматая собака. Узнав хозяина, она не полезла к нему, чтобы лизнуть в лицо или руку, не упала на спину, визжа и катаясь по земле от радости: чабанские собаки не сентиментальны. Она лишь перестала рычать и, повернув, побежала впереди Намжила.

Вот и стойбище. Вокруг юрты — бочки с водой, телеги, возле одной из них — верблюд, два горба которого всегда кажутся мальчику двумя крутыми сопками. По склону бродит несколько лошадей, коров и коз. Чуть в стороне хотон — место, куда на ночь загоняют овец. Овцы уже в хотоне, значит отец и мать дома.

Намжил подходит к юрте и стучит в деревянную дверь.

— Кто? Заходи, — слышится ворчливый женский голос.

Стараясь не рассмеяться, Намжил снова стучит. Дверь изнутри толкают, и она распахивается. Нагнув голову, из юрты выглядывает мать. Она восклицает: «Намжил!» — и порывисто прижимает мальчика к себе.

Намжил переступает порог и видит отца. Тот сидит, подогнув под себя ноги, на коврике около низкой печки, курит короткую трубку. Увидев Намжила, отец делает неторопливый знак рукой: подойди поближе — и треплет его по плечу.

От нагретой чугунной плиты в юрте жарко. Намжил снимает ушанку, коричневое с барашковым воротником пальто. Затем мать поливает ему из медного, с узким горлышком, кувшина, и он умывается над тазом.

Мать усаживает его за низенький некрашеный столик:

— Кушать будешь один. Мы покушали…

Ставя еду на столик, рассматривает сына, качает головой, щурит карие, в сети морщинок, глаза:

— Вырос как…

Намжилу это приятно слышать. Конечно, он вырос. Ведь ему скоро уже десять лет, он закончил третий класс, осенью пойдет в четвертый, а потом и в пятый — вот как. А мама нисколько не выросла, хотя, конечно, он знает, что взрослые не растут. Все такая же маленькая, худая; тот же синий терлик [2] на ней, те же простенькие серьги в ушах. И папа совсем не изменился. Намжил вертит по сторонам стриженой головой, с его круглого лица не сходит улыбка, глаза блестят, будто смазанные маслом.

Да и в юрте все по-старому. Около стенок стоят никелированные кровати с шишками, застланные красными атласными одеялами на вате; у них, как у интернатских кроватей, упругая сетка: хорошо валяться. Между кроватями — большущий сундук, в нем, как известно Намжилу, хранятся лучшие наряды мамы и папы; на сундуке уместились рядом радиоприемник «Родина» и швейная машина. Поближе к двери — второй сундук, в нем продукты: мука, мясо, соль, крупа. Над сундуком — полочки для всякой хозяйственной утвари; на самой верхней выстроились в ряд любимые мамины чашки с блюдцами, украшенные голубыми цветочками…

Висящий вверху фонарь «летучая мышь» освещает юрту несильным, но ровным светом. Едва уловимо пахнет сеном, которым устлан пол.

Уплетая вареное мясо, лепешки, кислое молоко, Намжил рассказывает о своей жизни в школьном интернате. Он хвастает четверками и пятерками, забывая упомянуть о тройке по арифметике. Мать слушает его, полуоткрыв рот, как-то жалостливо приподняв широкие черные брови, и часто прерывает восклицаниями и вопросами. Отец же все время молчит, посасывая трубку, лишь изредка произносит свое любимое словечко «но». Намжил знает, что отец употребляет это «но» в любых случаях, только разным тоном: и когда хвалит и когда ругает, когда хочет спросить и когда отвечает сам, когда верит и когда не верит. Мама сердится, слыша «но», а Намжил всегда понимает, что хотел сказать своим словечком папа. Вообще Намжил, хотя и не признается себе в этом, больше любит отца, гордится им и втайне решил: вырасту большим, буду, как он, неторопливый, важный и вместо многих слов буду говорить «но».

После ужина мальчик достает из чемодана учебники, показывает их отцу и матери. Затем извлекает футбольный мяч, купленный в сельмаге, и, пыжась, надувает его. Футбол — новое увлечение, и Намжил обещает отцу продемонстрировать завтра, как в него играют.

Перед сном Намжил по-русски читает вслух «Мистера Твистера», выученного наизусть в интернате. Он адресуется больше к отцу, но тот по-прежнему сдержан и только в конце, когда измученный мистер Твистер возвращается в гостиницу, произносит явно одобрительное «но». А мать сперва ворчит, потом начинает ругать американского миллионера.

Мальчика уложили спать на одной из никелированных кроватей с шишками. Он лежит и думает: как хорошо, что он снова в родной юрте. Конечно, в селе, где интернат, весело: школьные товарищи, футбольная команда, клуб, правление колхоза, контора машинно-тракторной станции, народу много. Но дома лучше: здесь папа и мама, и пахнет степной травой, и овцы блеют в хотоне. Завтра он, Намжил, поедет с отцом пасти отару. И все лето будет пасти.

Сквозь дрему мальчику слышатся тихие голоса:

— Ученый у нас Намжил. А дальше шибко ученым станет. В институт поедет. Учителем станет, агрономом станет…